Глава 23

Дождь хлынул резко и мощно, будто окатили из ведра. Земля тут же размякла, превращаясь в жидкую грязь. Колёса телег вязли в ней, отказываясь двигаться вперёд. Усталые лошади не справлялись. Людям пришлось помогать. Кто-то тянул узду, кто-то толкал телеги. На них остались лишь те, кто не мог передвигаться самостоятельно. Остальным пришлось слезть и идти пешком.

Я мгновенно промокла до нитки. Однако упрямо толкала телегу, где лежала Василиса и контрабандой сунутая к ней под рогожу Машка. Резко повзрослевшая малявка пыталась пищать из укрытия о своём желании помогать, но я так рыкнула на неё, что затихли все, кто был поблизости. Даже раненые перестали стонать.

Последние метры оказались самыми сложными. Сапоги промокли, постепенно наполняясь ледяной жижей, чавкающей при каждом шаге. Я вымоталась и мечтала лишь о том, чтобы стянуть мокрую одежду и принять горизонтальное положение. Желательно в тепле.

Вперёд я не смотрела. Всё равно из-за дождя ничего не было видно. А из-за туч ночь наступила на пару часов раньше. Поэтому о конце пути мне сообщили радостные возгласы тех, кто шёл впереди. Моя телега заехала в ворота спустя несколько минут. Я уже не толкала, скорее, держалась за край, чтобы не упасть.

Свет нигде не горел, лишь обозные фонари вяло разгоняли сгустившийся мрак. Выйди мы на ту опушку сейчас, вовсе не заметили бы никакого монастыря.

Кузьмич дал приказ оставаться на месте, который передавался от телеги к телеге. Партизаны отправились на разведку.

На мой взгляд, с разведкой они слегка припозднились. Если тут нас ждёт засада, то мы уже в неё угодили, поскольку последняя телега проехала сквозь распахнутые ворота.

Но я думала, что урядник перестраховывается. Он знает, что здесь никого нет. Даже на улице под проливным дождём явно ощущался запах пепелища. Так пахло Васильевское, когда мы его оставили. Так пах лагерь у старой мельницы после нападения французов. И так пахло здесь.

Скорее всего, сёстры или братья оставили свою обитель. Надеюсь, что они ушли до нападения французов. Ведь я прекрасно знала, как враги поступают с беззащитными детьми и стариками. Вряд ли их остановила бы ряса священника.

– Чисто! – раздалось из темноты.

И следом Кузьмич начал организацию ночёвки. Видимо, в одно здание мы все не сможем поместиться, поэтому каждую телегу он отправлял или прямо, в центральный храм, или в боковые постройки.

Мне доверили нести фонарь. Я первой шагнула в здание церкви. Вместо высоких двустворчатых дверей зияла огромная дыра с опалёнными краями. Под ногами хрустнуло. Я посветила вниз, чтобы разглядеть чёрные головешки с погнутыми металлическими вставками. Похоже, сначала двери сломали, а уж потом сожгли.

Я вспомнила, как мы сидели в теплице Васильевского и слушали выстрелы. Тогда за лесом поднимался столп чёрного дыма. А женщины сказали, что в той стороне монастырь. Может, то был другой монастырь в противоположной стороне, я плохо ориентируюсь в пространстве. Но уверена, французы не испытывали пиетета перед православными храмами.

Они пришли к нам, чтобы грабить, насиловать и убивать. Вряд ли эти люди боятся божественной кары.

Моя мысль тут же нашла подтверждение. Стены были пусты и изрешечены пулями. Иконы, разбитые, осквернённые, валялись на полу, словно мусор. Все, как одна, без риз и окладов. Французы забрали всё, что было сделано из драгоценных металлов.

Опрокинутые латунные подсвечники грабителей не заинтересовали, поэтому остались в поруганном храме напоминанием о том, что от врага не стоит ждать человечности. Потому что человеческого в них нет.

Телеги заводили внутрь и тут же распрягали лошадей, чтобы увести. Для нас даже осквернённый иноверцами храм оставался святым местом. И будь у нас выбор, мы не посмели бы заявиться вот так, с телегами и скарбом. Но раненым нельзя лежать на каменном полу. Им нужно тепло и сухость.

И всё равно на душе было гадко. Разместив телеги вдоль стен, я принялась собирать разбросанные иконы. Ко мне присоединились остальные женщины. Мы действовали молча, лишь одна старушка, сыну которой я помогала сегодня, вполголоса бормотала молитву.

Спустя полчаса пришёл Кузьмич. Окинул хмурым взглядом прибранный храм, составленные у алтарной стены иконы, широко перекрестился и выдохнул:

– Прости, Господи, нас грешных, ибо не ведаем мы, что творим.

А потом, будто нехотя, добавил:

– Бабоньки, костёр запалить надобно. Иначе помёрзнете к утру.

Читавшая молитву старушка заплакала. Остальные вполголоса обсуждали необходимость огня, переживая и не видя иного выхода. Я молчала. Что тут можно сказать? Одни сжигают, даже не задумываясь, другие с трудом решаются на огонь, без которого не выживут.

Однако спорить с урядником никто не стал. Все понимали, что происходит. У нас не было выбора, потому что мы должны выжить. А это всего лишь стены, которые послужат нам укрытием.

Тем не менее, оставив Мари с Василисой, я вышла вслед за Кузьмичом.

– Не кручиньтесь, Катерина Павловна, я грех на свою душу беру. Мой приказ исполняете.

– Это не грех. Фёдор Кузьмич, – уверенно возразила я, – это подвиг. Вы людей спасаете. Бог вас простит.

– Ваши бы слова да ему в уши, – откликнулся казак. – Идите внутрь, Катерина Павловна. Я послал парней за дровами. Скоро будет тепло.

Пока ждала, осматривала раненых. Многие промокли и замёрзли, их колотила дрожь.

Храм давал укрытие только от дождя. Ветер задувал в разбитые витражи, добавляя влажности и холода.

– Я поищу одеяла, – сообщила женщинам, – присмотрите за ними. Если что, кричите погромче, но не выходите наружу.

Машке погрозила пальцем. Они с Васей остались более-менее сухими, однако малявке было сложно лежать на одном месте. Она рвалась помогать.

– Твоя лучшая помощь сейчас – согревать Василису. Ей нужно тепло.

Мари посопела, но спорить не стала.

Я взяла один из двух фонарей и направилась к выходу. Стены храма сразу утонули в полумраке. Ничего, посидят так, одеяла им нужнее света.

Дождь припустил сильнее. На улице никого не было. Сейчас без особой надобности мало кто покинет укрытие.

Я решила сначала проверить постройки, в которых не было света и откуда не доносились голоса. В занятых помещениях уже наверняка всё разобрали, если нашли.

Светить приходилось под ноги. Утоптанная земля размякла от воды, стала скользкой. К тому же повсюду были разбросаны фрагменты поломанной утвари или обгорелых деревяшек. Споткнувшись об одну из таких, я едва не упала в грязь, лишь чудом сохранив равновесие.

Строений было не так много, как мне показалось издали. А прочных, каменных и вовсе два – по сторонам от храма. Дальше на моём пути встречались деревянные постройки. У всех были сорваны с петель или выломаны двери. Многие опалены огнём, а одно сгорело дотла, оставив лишь груду чёрных головешек.

Хлев я угадала по запаху жареного мяса, сопровождаемого ароматом крови и смерти. И поэтому вызвавшему тошноту. Эти французы не искали провиант, иначе забрали бы туши, а не бросили гореть. Эти убивали просто так. Ради удовольствия.

Мимо хлева я прошла быстрым шагом, стараясь скорее миновать липкое ощущение крови на коже.

И оказалась перед изломанной изгородью. Маловато построек для монастыря. Они всегда представлялись мне большим комплексом. Но, даже не считая кафе и лавки для туристов, должны же где-то спать и есть монахи. Значит, в темноте я что-то пропустила или ещё не дошла.

Вернуться казалось самым здравым в такой ситуации. Однако я не могла прийти назад без одеял или чего-то тёплого. Я отвечаю за этих людей. Мне представилась Лизавета, так же бродящая в темноте с фонарём в поисках тёплых вещей для своих подопечных.

Вздохнув, я двинулась вперёд. Перебраться через изгородь было несложно. Сломанная в нескольких местах, она почти лежала на земле. Оставалось – не зацепиться длинным подолом халата.

Огород тоже представлял собой печальное зрелище. Большую часть урожая убрать не успели или не смогли. И, судя по вытоптанной земле, французы кормили здесь лошадей.

Пройдя через огород, я заметила свет фонаря и силуэты людей в его круге. Говорили по-русски, значит, наши. И я пошла к ним.

– Катерина Павловна, вы чего одна опять ходите?! – первым меня узнал Лях и не преминул повторить выговор.

– Пытаюсь найти сухие вещи для людей, все промокли, – я начала оправдываться сходу, не дойдя нескольких шагов.

Однако стоило увидеть, вокруг чего собрались партизаны, я замолчала. В горле встал колючий комок, закрывая путь словам.

Служители не покинули свой монастырь, они остались здесь навсегда. Лежали, раскинувшись у чудом уцелевшего дровяника. Нет, не чудом. Французы расстреляли их и ушли. Им хватало топлива для костров. Они нарочно не стали брать дрова.

– Даже старую Проску не пожалели, ироды, – прозвучал рядом глухой голос Кузьмича.

– Вы бывали здесь раньше? – спросила я, чтобы нарушить мёртвую тишину, сопровождаемую шуршанием дождя по одежде.

Никто из партизан не двигался с места, хотя мы все промокли насквозь. Но то, что открылось нам здесь, было страшнее физического неудобства. Намного страшнее.

– Бывал, – вздохнул урядник. – И не раз. Батюшка здесь хороший служил, отец Андрей. Голоса никогда не поднимал. Завсегда выслушает, посоветует, коли надо. А не надо, так перекрестит и благословит дальше ступать по пути жизненному. У каждого он свой, путь этот, говорил, а направления два – к богу или диаволу. Но каждый непременно сам свой выбор делает.

Кузьмич перекрестился, пробормотав:

– Упокой господи души рабов твоих, отца Андрея, ризничего Ефрема, юродивого Кольки и старухи Параскевы. Незлобливая бабка была, завсегда компотом яблочным угостит, коли пить охота.

Четыре тела лежали рядом, обезображенные издевательствами захватчиков, изрешеченные пулями. А я смотрела на них печально, но спокойно. Похоже, эмоций уже не осталось. Только удивление, что в монастыре было всего четыре человека.

– Да какой же это монастырь, – усмехнулся Кузьмич. – Так, церквушка уездная.

– Но мои женщины говорили о монастыре, – я попыталась вспомнить, как они называли обитель.– Кажется, Дмитрия.

– Солунского? – подхватил казак. Я пожала плечами. Точно не запомнила. – Так он дальше. Завтра увидим, бог даст.

– Дядька Фёдор, похоронить бы их по-христиански, – вопросительно предложил молодой партизан, который сопровождал Василису к доктору. – Они нам приют дали, не по-божески бросать так.

Я вспомнила, как урядник противостоял похоронам раненых, и решила, что запретит и на этот раз. Копать могилу – несколько часов. А мы и так промокли, устали и едва держимся на ногах. Здоровье живых важнее мёртвых.

Однако Кузьмич кивнул.

– Неволить не буду, но коли есть потребность душевная – хороните. Где лопаты, знаете. А мы с Катериной Павловной к батюшке домой наведаемся, одёжи какой посмотрим.

Мы отошли на десяток шагов, прежде чем урядник, вздохнув, начал разговор.

– Катерина Павловна, вы барышня молодая ещё, потому изрядно смелая. Вот прям до глупости смелая! – я ожидала очередной выговор, поэтому даже спорить не стала. Пусть старик выговорится. – Это хорошо, что вы о других заботитесь, благородно. У вашего господского сословия принято так – сам погибай, а других выручай. Честь, совесть и прочие принцИпы, всё понимаю. Только, Катерина Павловна, в вашей ситуации не думать о своей сохранности – это чистейший эгоизьм!

– В смысле?! – я уже начала полагать, что начало прочувствованной речи было так, для проформы. А вообще, Кузьмич меня больше хвалит, чем ругает. И вдруг «эгоизьм».

– В том смысле, Катерина Павловна, что у вас дочка малолетняя на попечении, да девка крепостная, над которой надругалися так, что теперь она ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Случись что с вами, кто о них позаботится? Как считаете? Ладно, дитя ещё благородного происхождения, может, кто и возьмёт к себе, али папаша ейный разыщется. А с девкой что? Думаете, окромя вас кто сюсюкаться с ней будет?

Лях замолчал, давая мне возможность обдумать свои слова, чтобы дошло лучше.

– Вы правы, Фёдор Кузьмич, – ответила я пару минут спустя.

Он действительно прав! Просто мне было нужно, чтобы ситуацию показали со стороны. Я настолько привыкла заботиться о Мари, а теперь ещё и о Василисе, что даже не думала, каково им будет без меня.

– Вот то-то! – назидательно подвёл итог казак, и больше мы эту тему не поднимали.

Дом священника стоял метрах в трёхстах от церкви, может, потому его и не тронули. Не поняли, что тоже относится к храму, и не заинтересовались.

Внешне он ничем не отличался от десятков таких же деревянных изб под двускатными крышами, что составляли близлежащую деревню. Об этом мне рассказал Кузьмич, в потёмках домов видно не было. А огня жители не зажигали – боялись привлечь внимание неприятеля. Или давно уже поразбежались и спрятались в ближайшем лесу.

Я тоже поначалу всерьёз рассчитывала пересидеть французов у старой мельницы.

Урядник приподнял единственную деревянную ступеньку перед крытым крыльцом. Это оказалось обычное полено, распиленное вдоль и углублённое в землю округлой стороной. Снизу лежал ключ.

– Дружили мы с отцом Андреем, – пояснил казак. – Выросли в одной станице. Всё вместе проходили, пока из-за девки не рассорились. А она возьми и никого из нас не выбери! Молодость, она завсегда глупостью полнится. Я в сердцах в казачье войско записался заместо старшого брата. Андрей к богу подался. Лет двадцать не виделись, пока случай не свёл. Он к тому времени овдовел уже, матушка евоная родами помёрла. Ну я и заезжал каждый раз, как домой в отпуск ехал. Потом и родителей моих не стало, так я в отпуск уже к Андрею приезжал. У него тут хорошо. Тихо. Было…

Вся история уместилась в пару минут, пока Кузьмич приладил ступеньку обратно и открыл навесной замок.

Изнутри пахнуло ещё жилым, но уже выстывшим помещением. Нападение случилось недели три назад. Холод и сырость медленно, но верно проникали в дом.

– Берите всё, что надо, – велел Лях. – Андрюхе уже не пригодится. Я на кухне пошарю. Да в погреб наведаюсь.

Я кивнула и пошла дальше, в жилые комнаты. Священник жил просто. Уют наводил сам, как умел. Из украшений – иконы и лампадка. Больше взгляду зацепиться не за что.

Я сняла с кровати простыню, расстелила посреди комнаты и начала складывать бельё и одежду из шкафа. Вышло немного. Отец Андрей действительно жил скромно. Однако вместе с одеялом и набитым соломой тюфяком вышел тяжёлый узел. Я связала концы и оставила добычу на месте, решив зайти во вторую комнату.

У стены стоял большой сундук, старый, с резным узором, покрывающим всю крышку. Не устояв, я заглянула внутрь. И почувствовала благодарность. К погибшему отцу Андрею и его покойной жене, вещи которой заполняли сундук под самую крышку.

Похоже, он не смог ничего выбросить или отдать. Всё лежало здесь. Даже подвенечное платье. Одежда была сухой и пахла душистыми травами. Значит, священник берёг эти вещи.

Мне понадобились ещё две простыни, чтобы всё уместить. Здесь хватит не только моим подопечным переодеться, но и поделиться с остальными.

– Отец Андрей сохранил все вещи жены, – пояснила я Кузьмичу, когда по одному вытаскивала узлы в кухню.

– Давайте помогу, – казак связал два тюка вместе, а к третьему прикрепил свой, с продуктами.

– Я тоже могу что-то нести, – попыталась возразить.

– Можете – себя! – Лях был неумолим. – Вы и так едва на ногах держитесь. Думали, не замечаю?

– А вы?

– Я человек привычный к долгим переходам, да и к погоде любой. А вы идите вперёд, фонари понесёте.

Кузьмич запер дверь, положил ключ на прежнее место и взвалил на плечи оба сдвоенных тюка. Я с фонарями освещала путь. Правда дороги как таковой здесь не было, к тому же казак постоянно меня поправлял, то правее, то левее, то ровно держите, куды вас несёт?!

И, не выдержав, пошёл рядом, кряхтя под немалым весом. А я думала о том, как война сводит нас вместе. Из разных миров, из разных слоёв. Таких непохожих, но объединённых общим делом – выжить самим и спасти как можно больше человеческих жизней.

Дрова уже принесли и запалили костёр. Одежда пришлась кстати.

Я попросила парней остаться, помочь с дверным проёмом. Уж слишком сильно оттуда сквозило. Мы связали вместе две простыни, и казаки приколотили верхнюю часть к притолокам, а по краям нижней навесили поленца, чтобы не задиралась.

Не скажу, что дуть совсем перестало, но стало чуть получше, поуютнее. В нашей ситуации – это немало.

Сначала переодели раненых. Мужской одежды на всех не хватило, раздали тем, кто находился в сознании и возмутился самой мысли надеть «бабское шмотьё». К счастью, таких упрямцев у нас оказалось всего двое. Остальные понимали, что сейчас не до капризов, и соглашались одну ночь провести в женском платье. Благо, что размер у жены священника был подходящий.

Мокрыми рогожками и одеялами закрыли выбитые окна. Так и пользу принесут, и просохнут за ночь.

Машка с Василисой были хорошо укрыты и практически не намокли. Я только выдала им сухое одеяло, чтобы не мёрзли.

Организовав уют и тепло для подопечных, женщины занялись собой.

Мне для переодевания достался один из девичьих нарядов. Платье оказалось лишь самую малость великовато, скорее, даже свободно. Обычный оверсайз. Зато сухое, тёплое и двигаться в нём удобнее, чем в банном халате. К тому же белом, хотя и изрядно посеревшем за время пути.

Я решила оставить платье себе. Всё равно возвращать его некому. Кальсоны развесила на просушку, сапоги поставила у костра.

А оставшиеся вещи решила отнести в соседнюю постройку. До неё было метров пять, не намокну. Заодно об ужине разузнаю. Кроме меня желающих выбираться наружу не нашлось. Так что никто не удерживал.

Я схватила мокрую рогожку, накинула сверху и, прихватив узел с одеждой, вышла под дождь. Разницу ощутила сразу. Внутри было почти тепло, а снаружи меня поджидала промозглая дождливая осень. Ветер сразу продул насквозь, заставляя поёжиться и с тоской вспомнить об оставленных у костра кальсонах.

Я прибавила шагу. Женские сапожки, которые я достала из сундука, были всего на размер больше. И с шерстяными носками сели по ноге, ощутимо поднимая настроение.

В соседнем здании командовала Лизавета. Мне она обрадовалась как родной. Мало того, что принесла сухие вещи, так ещё и предложила завесить проёмы мокрыми одеялами. Потом уже привычно помогла с ранеными.

Мне хотелось остаться ещё, поболтать с Лизаветой, с которой мы странным образом нашли общий язык. Но нужно было возвращаться назад. У меня свои подопечные, свои раненые. Кузьмич намеренно распределил нас так, чтобы в каждом здании был один человек, который сможет оказать помощь.

Меня, конечно, с большой натяжкой можно назвать медицинской сестрой. Однако за два дня я наловчилась определять степень тяжести и насколько срочно нужно звать доктора.

В храме меня встретила тишина. Все спали, утомлённые дорогой и переживаниями. Я нашла пару дровин поровнее и села, прислонившись спиной к тележному колесу. Тоже прикрою глаза на пару минут.

Разбудил меня запах каши с солониной. Голодный желудок жалобно заурчал, напоминая, что он давно пуст.

– Катерина Павловна, – позвал Кузьмич, и я с трудом поднялась со своего полуложа.

От неудобной позы затекла спина и шея. А ягодицы горестно возвещали, что дрова предназначены для костра, а не для сидения. И я была с ними согласна.

С трудом разогнувшись, подошла к Кузьмичу. Он осуждающе покачал головой, но ничего не сказал.

– Ужин вам принесли. Сами справитесь с раздачей или кухарку позвать?

– Справимся, – уверенно ответила я. Это не сложно.

– Добре, – согласился казак, добавляя: – Оставлю с вами троих хлопцев. Смотрите, чтоб один из них постоянно бдел. Коли заснут все сразу, мне докладайте. Я с ними разберусь.

– Хорошо, – я улыбнулась на строгий тон.

– Не «хорошо», а докладайте, Катерина Павловна! – Кузьмич ещё больше нахмурился. – В дождь часовых вечно в сон клонит, а враг не дремлет. Тута нас окружить проще лёгкого.

– Я поняла, Фёдор Кузьмич, присмотрю.

Ещё раз хмуро глянув на меня, чтобы лучше закрепилось, Лях поправил усы и вышел. Парни остались внутри.

– Ужинать будете?

– Будем! – хлопцы ответили хором и дружно заулыбались.

Впрочем, в ответе я не сомневалась.

Раздача каши, как я и думала, оказалась несложной. Знай себе, черпай большой деревянной ложкой, да раскладывай по мискам. Сложнее было с грязной посудой. Я не представляла, где её можно вымыть. Хорошо, один из парней забрал её и унёс.

А вернулся с большой широкой доской, похожей на столешницу.

– Вот, Катерина Пална, дядько Фёдор передал, сказал, вам под постель.

– Спасибо, – столешница, конечно, тоже не мягкая перина, но в разы лучше дров.

К тому же мои кальсоны наконец высохли. Я надела их, чувствуя себя готовой к любым испытаниям. Однако от сытости и тепла тут же потянуло в сон. Обойдя раненых и убедившись, что всё в порядке, я легла на столешницу, укрылась доставшимся мне протёртым одеялом и тут же уснула. Не выплывая из дрёмы, почувствовала, как Машка забралась ко мне, обняла её и заснула снова.

Разбудил меня один из партизан.

– Катерина Павловна, просыпайтесь, – он настойчиво тряс меня за плечо.

Я открыла глаза и вспомнила, что должна была караулить хлопцев. Неужели проспали нападение?!

– Что случилось?! Французы?! – вскинулась я.

– Нет, всё тихо. Утро наступило. Дядько Фёдор сказал, собираться надо, скоро ехать.

– Хорошо, встаю.

Я выбралась из-под одеяла. Переложила так и не проснувшуюся малявку на телегу к Василисе. Та открыла глаза. И я улыбнулась. Вася понемногу возвращается к жизни.

– Всё хорошо, можете ещё чуть доспать. Я узнаю насчёт завтрака.

Вокруг понемногу просыпались. Помогали подниматься своим родным, которых сопровождали в госпиталь. Кто-то подбросил дров в костёр. Кто-то снимал высохшие вещи. Две женщины вышли одновременно со мной.

Я глубоко вдохнула влажный холодный воздух, в котором ещё ощущались отголоски прошедшего ночью дождя.