Глава 27

Легли мы поздно. Маруся возжелала спать со мной на одной кровати, которая была довольно узкой. Малявка крутилась, умудряясь тыкать меня острыми локтями и коленками. Мне стало казаться, что она только из них и состоит.

Несмотря на это, уснула я почти мгновенно. И так же быстро проснулась утром. Машка сладко спала, удобно устроив ноги на подушке. Даже жалко было её будить. Однако оставить пятилетнюю малышку одну я не решилась. Пусть присматривает за Василисой, пока я работаю.

Колокол на Вестовой башне пробил семь раз, знаменуя начало нового дня. Осеннее солнце лениво поднималось из-за горизонта, не спеша освещать город. Впрочем, света хватало, чтобы не зажигать лампу.

Я оделась, выбрав одно из двух платьев, оставленных Грековой. Оба были тёмными и сильно поношенными. И судя по запаху и лёгкому пыльному слою, давно висели в шкафу. Бережливая хозяйка не решалась их выбросить, вдруг пригодятся. Ну а потом бросила с лёгким сердцем, за что я была безмерно ей благодарна. И особенно за старую, латаную жилетку на меху. Пусть до больницы совсем близко, уже скоро середина октября. Утренние заморозки лишь ненадолго сменяло дневное тепло. Если день был солнечным. В любой момент может выпасть снег, и тогда начнутся настоящие морозы.

Детских вещей в шкафу не было. А значит, мне придётся решать этот вопрос. И решать срочно.

Комната за ночь не успела выстыть. Пока по утрам можно не топить. Конечно, хотелось выпить горячего чая или хотя бы травяного отвара, но придётся обойтись. Позавтракать можно и холодной кашей. А сэкономленные дрова – продать, чтобы купить Машке одежду.

План показался мне выполнимым. Главное, чтобы солнечные дни постояли подольше. Вчера я израсходовала половину вязанки, но это потому, что в комнате давно не топили. Если тратить не больше трети и только по вечерам, вполне можно продать излишки. Надо будет выкроить время и пройтись по рынку, прицениться.

Предлагать дрова соседям, не работающим в больнице, я не решилась. Если до главврача дойдёт, что я продаю дрова, нас могут лишить этого бонуса. Кто знает их порядки.

– Марусенька, просыпайся, нам пора в больницу, – я легко провела по волосам малявки, затем по плечу. А потом тихонько подула ей в лицо.

Мари захныкала, не открывая глаз.

– Вставай, малышка, или придётся закрыть тебя в комнате. Я не могу опоздать в первый рабочий день.

Угроза подействовала. Машка тут же открыла глаза.

– Я уже не сплю, – сообщила она сонным голосом и зевнула.

– Ты моя умница, – похвалила я, – тогда давай умываться и будем есть кашу.

Вода, оставленная на ночь на плите, была ещё слегка тёплой. Как раз, чтобы умыться малявке. А вот холодная каша вызвала у Маруси брезгливую гримасу.

– Не хочу такое, – закапризничала малявка.

– Маш, поесть нужно обязательно. Я не знаю, сколько мы пробудем в больнице.

– Тогда погрей! – Машка была неумолима.

Чтобы показать серьёзность настроя, она отодвинула тарелку и скрестила руки на груди.

Я вздохнула. А ведь только недавно думала, как мне повезло, что она не капризная.

– Я хочу сэкономить дрова, чтобы купить тебе одежду, поэтому не буду топить. Тёплая одежда важнее невкусной каши.

Я надеялась, что логика моих рассуждений дойдёт до малявки, но она была неумолима. Привыкнув ко мне и доверившись, Машка стала вести себя как обычный ребёнок, без оглядки на страх, что я её брошу.

Я устала спорить. Меня ждал тяжёлый день в госпитале, не хотелось тратить силы на уговоры съесть кашу, которая на самом деле была отвратительной. Может, удастся достать ей порцию еды, которую будут раздавать пациентам.

– Ладно, можешь не есть, – сдалась я.

– Спасибо, ты самая лучшая! – Маруся просияла и тут же вскочила из-за стола.

Ну вот что с ней делать?

Несмотря на спешку, восемь раз колокол прозвонил, когда мы только вышли из дома. Я подхватила Машку на руки и помчалась в больницу. Забежала запыхавшаяся, вспотевшая, с выбившимися прядями, липнущими к лицу. Эх, не была Катерина Павловна привычна к физическим упражнениям.

– Давай дальше сама, – я с облегчением поставила оказавшуюся увесистой малявку на пол и двинулась к лестнице. Сначала нужно отвести её к Василисе, а потом узнать, где я буду работать.

Вася только что проснулась. Я быстро поздоровалась с ней и попросила приглядеть за Марусей.

– Слушайся Василису! – велела ей строго и побежала вниз.

– Ну где ты ходишь? – по обыкновению хмурая Лизавета встретилась мне на лестнице. – Мирон Потапыч уже спрашивал про тебя.

– Машку отводила к Васе, – я протяжно выдохнула, успокаивая дыхание. – Теперь готова приступать.

– Идём, покажу, где что у нас, и с другими познакомлю, – Лиза спустилась на первый этаж. Мы прошли через холл и свернули в левое крыло.

Здесь разместили новоприбывших. Деления на палаты не было. Одно большое, вытянутое помещение. У длинной стены стояли койки с ранеными. Не только из нашего обоза, их было гораздо больше. Видимо, в этот госпиталь везли со всей округи, не разбирая, солдат или гражданский.

Я вдохнула запах крови и боли. В больнице он был острее, насыщеннее. И стоны звучали громче, сливаясь в единый гул.

Здесь работал Петухов, ещё один мужчина, молодой, похожий на студента, и три помощницы, не считая нас с Лизой. Молодого звали Александр Васильевич, или Санечка, как называли его медсёстры, заставляя краснеть и поправлять смешные круглые очки. А имена женщин вылетели из головы сразу же, потому что как только Лизавета показала мне, где брать материалы и инструменты, знакомство закончилось.

Началась круговерть промываний и перевязок.

К Машке я сумела вырваться часа через четыре. Всё это время думала о ней, успокаивая себя лишь тем, что, если бы что-то случилось, меня наверняка поставили в известность. Раз никто не пришёл – всё в порядке.

Однако это не была стопроцентная уверенность. Поэтому, как только Петухов объявил, что здесь мы пока закончили и можно передохнуть пару минут, я помчалась наверх.

Возле палаты толпились раненые, заглядывая внутрь. Дверь была раскрыта настежь. Чувствуя, как леденеет в груди, я начала протискиваться сквозь толпу.

Маруся была жива, здорова и окружена вниманием. Она стояла на свободном пятачке по центру палаты и звонким детским голоском читала стихотворение. Я окинула взглядом лица собравшихся. Хмурые, суровые, перекошенные болью, они словно озарились светом. У многих в глазах стояли слёзы.

Я почувствовала гордость за свою малявку. Она тоже оказывала посильную помощь – лечила израненные души.

Машка меня не замечала, зато увидела Василиса и тут же направилась ко мне. Не желая мешать выступлению, я вышла в коридор. Вася последовала за мной с таким лицом, будто шла на казнь.

Как только мы отошли на несколько шагов в сторону, она бухнулась на колени, схватила меня за руки, начала целовать и одновременно плакать.

– Барышня, миленькая, не серчайте! Дитё само захотело песни петь да стихи рассказывать. Я говорила, что прежде вас спросить надобно.

– Вася, прекрати немедленно! – я принялась её поднимать. – Вставай! Всё хорошо. Я не сержусь.

Я отвела девушку в конец коридора и усадила на деревянную лавку. Дождалась, когда она перестанет дрожать.

– Вась, я тебя прошу, как человека, перестань ты уже падать на колени при каждом удобном случае, а? – попросила устало.

– Как прикажете, госпожа, – по-прежнему испуганно произнесла она.

– Вась, вот скажи, почему ты меня так боишься? Вон, трясёшься вся, – я заметила, что она снова задрожала.

Глаза у Василисы стали большими и потемнели, когда зрачок расширился, заполняя радужку.

Я вздохнула. Машка ко мне за пару дней привыкла и доверять начала, хотя ей пришлось прятаться в лесу от разъярённой толпы крестьян, растерзавших её гувернантку. А эта дёргается каждый раз, как рукой двину.

– Я тебя била? Или велела кому выпороть?

Василиса замотала головой.

– Может, как иначе больно делала? Ну там утюгом жгла или волосы вырывала, или ещё что, – фантазия на зверства у меня иссякла.

Однако Василиса продолжала отрицать.

– А что тогда? Почему ты меня боишься?

– Так вы госпожа моя, хозяйка, вас слушаться надобно беспрекословно, служить и угождать, – залепетала она, словно заученное.

Я немного посидела, обдумывая услышанное. А затем предложила:

– Василиса, давай договоримся, ты перестаёшь называть меня госпожой и бросаться на колени каждый раз, как сочтёшь, что я могу рассердиться. А я пообещаю, что не буду сердиться. Ну, может, в самом крайнем случае.

– А как же мне тогда вас называть? – робко спросила она, похоже, услышав только первое предложение.

– Катериной Павловной зови, этого будет достаточно. Договорились?

– Договорились, Катерина Павловна.

– Вот и ладненько, – улыбнулась я тому, что умудрилась подхватить словечко Петухова. Сколько там времени прошло? Не пора мне назад бежать? Но сначала главное: – Вась, ты мне скажи, Машка ела что-нибудь?

– Ела, – закивала Василиса и принялась перечислять: – Супчику откушала, каши пшённой да капусты, тушенной с грибами, маленько. Тут неплохо кормят, хоть и без мясного иль рыбного.

– Хорошо, – подытожила я, удерживаясь от прилипчивого «ладненько». – Пусть она поёт, ты только гляди, чтоб никуда не ушла. Мало ли что, люди разные.

– Слушаюсь, госпожа… – Василиса осеклась, испуганно глянула на меня, и тут же поправилась. – Как прикажете, Катерина Павловна, глаз не спущу с дочери вашей названной.

– Почему ты так назвала Машу? – удивилась я.

– Простите… – начала было Вася, но я её остановила.

– Всё хорошо, я просто удивилась этим словам. Поясни, что они значат.

– Вы ж, Катерина Павловна, с дитятей как с родной возитесь, приняли, будто дочка она вам. А коли не родная, так названная она.

– Красиво звучит, – мне действительно понравилось. Гораздо лучше, чем «приёмная». – Только ты не говори никому, что Машка – названная дочь. Мне так спокойнее будет.

– Да, Катерина Павловна, всё поняла, буду за дочкой вашей смотреть и помалкивать.

– Вот и умница! – похвалила я.

К работе вернулась со спокойной душой. Ничего, одну приручила и другую смогу. С Васей больше терпения нужно, но всё получится. Я это чувствую.

Следующий перерыв у меня случился уже после двух. К Машке не пошла, потому что ужасно проголодалась. Я решила, что не продержусь до вечера, если что-нибудь не съем.

– Лиз, а работников здесь кормят или только больных?

– Кормят, чего ж не покормить, коли целый день тут бегаешь. Идём.

Мы отправились в правое крыло на поиски кухни.

– Лиза, почему остальные помощницы ушли около полудня, а мы с тобой дежурим до самого вечера? – я узнала, что у меня двенадцатичасовой рабочий день. Если ничего не случится – так сказала Лизавета. А если случится, то придётся остаться, сколько потребуется.

– Они добрые женщины, которые приходят помогать по велению сердца. А мы с тобой – на жаловании состоим.

Это всё объясняло. К тому же приходили помощницы в своё свободное время, никому не отчитывались, и рассчитывать на них мы не могли. Сегодня пришли трое, вчера была только одна. А сколько будет завтра – никто не ведает.

Впрочем, их помощь была очень важна. Помощниц не хватало на всех врачей и фельдшеров. В основном нас задействовали при первичном осмотре новичков. Я разрезала одежду, снимала окровавленные повязки, открывая повреждения взгляду медика. Относила простыни и бинты в прачечную, замывала кровь. Готовила корпию для перевязок.

И к концу смены молилась только об одном – чтобы ничего не случилось, и я наконец могла пойти домой.

Мне повезло. Забрав Машу и попрощавшись с Васей до утра, я покинула больницу.