Глава 26

Я вздохнула. Другого у нас нет и пока не предвидится.

До вечера мы наводили порядок в комнате. К счастью, мусор на столе оказался по большей части кухонной утварью, старенькой, простенькой, но пригодной к использованию. А в шкафу нашлось латаное постельное бельё и полотенца.

В общем, жить можно. Главное, крыша над головой есть и запор на двери крепкий. Из минусов – уборная на этаже и отсутствие водопровода.

Всё же мне пришлось выйти и познакомиться с соседями, чтобы узнать, где можно набрать воды. За общежитием был колодец.

– Токмо крышку запереть не забудь, детвора сразу котят накидает, – дребезжала сухонькая старушка. – И ключ верни. Ты в какой комнате жить будешь?

Я задумалась. Номеров на дверях не было. Как ей объяснить?

– Через одну от Лизаветы, – моя коллега дала самое точное описание.

– Ась? – соседка оказалась глуховатой.

– Через одну комнату от Лизаветы! – повторила я громче.

– А-а, в семнадцатой, стало быть, – вычислила старушка.

Ну, в семнадцатой, так в семнадцатой, ей виднее. Соседка, представившаяся Марьей Гавриловной, оказалась словоохотливой. Она явно скучала и принялась выспрашивать детали моей биографии. Я дважды ссылалась на дочь, которая осталась одна в комнате, однако старушку это не смутило. В итоге я извинилась и просто сбежала.

За общежитием действительно стоял колодец. Над деревянным срубом, потемневшим от времени и просевшим в землю, высилась перекладина с ржавой цепью и крепящимся к ней крюком. Цепь была перекинута через крышку сруба, одно из колец соединялось со скобой большим амбарным замком.

Я подёргала, крепкая конструкция, без ключа не откроешь. И что, мне придётся каждый раз просить его у старушки? Может, у Лизаветы тоже есть?

Я решила наносить столько воды, сколько влезет в деревянную бочку, стоящую в углу нашей «ванной», деревянные же вёдра и ушат, а ещё небольшой котелок.

К колодцу я пришла подготовленной, уже с вёдрами. По очереди цепляла на крюк и с усилием крутила металлическую рукоять. Спускать ведро приходилось осторожно, наблюдая, чтобы верёвка, которая была привязана вместо ручек, не слетела с крюка. Лишись я хоть одного ведра, и ходить за водой придётся в два раза больше.

Наверх шло тяжело. Я вспотела от усилий, хотя вышла в одном платье, рассчитывая быстренько сбегать за водой и вернуться. Колодезный ворот натужно скрипел, цепь раскачивалась, вода плескала из ведра, а я вцепилась в рукоять и, напрягаясь изо всех сил, следила, чтобы верёвка не сорвалась с крюка.

У меня всё получилось. Довольная собой, я подхватила вёдра и понесла к дому. Они были тяжёлыми сами по себе, а наполненные водой, стали почти неподъёмными. Приходилось передвигаться маленькими шажками и каждые двадцать-тридцать шагов ставить свою ношу на землю, чтобы отдышаться.

У лестницы я застонала. Ну почему для меня не нашлось комнаты на первом этаже?

– Ты чего так долго? – спросила Маруся, когда я наконец занесла вёдра в комнату и прислонилась к стене, отдуваясь и растирая покрасневшие пальцы.

– Это оказалось чуть тяжелее, чем я рассчитывала, – выдохнула объяснение для малявки.

– Давай помогу, – она подошла к ведру и потянула за бечёвку.

– О-о, – выдала уважительное, когда ничего не вышло.

– Вот и я так подумала, – пригладила ей волосы и оторвалась от стены.

Отдыхать ещё рано. Вымыла чан, перелила в него воду и отправилась за следующей порцией.

В общей сложности я ходила к колодцу шесть раз. В бочку влезало десять вёдер. Последние два принесла уже через силу, понимая, что завтра после смены в больнице у меня будет ещё меньше сил и желания идти за водой.

Относя ключ соседке, сумела выдавить лишь спасибо и сразу ушла.

Посуду пришлось мыть холодной водой, пол тоже. На окно меня не хватило, пару дней поживём с таким. Мари помогала в меру своих сил, но подходящей для неё работы почти не было. Сложив ненужный мусор в печь, она сидела на кровати и наблюдала за мной.

Хотелось что-нибудь съесть, вымыться и рухнуть в постель. Но до этого было ещё далеко. Сначала нужно затопить печь.

От холодной воды руки стали красными и сморщенными. Платье намокло и холодило ноги. Да и вообще, влажность в комнате ощутимо поднялась, без огня мы замёрзнем.

Я уже решилась идти к Лизавете, попросить у неё в долг несколько поленец, как в дверь постучали.

– Я открою! – довольная, что может быть полезной, Машка помчалась к двери.

А у меня даже не было сил сказать ей, чтобы сначала спросила, кто там. Там оказалась Лизавета. А за ней мялся мальчишка лет шестнадцати с перекошенным болезнью лицом.

– Тимоша, это Катерина, будешь приносить ей вязанку каждое утро. Понял?

Тимофей промычал что-то невнятное. Мне показалось, он задал вопрос.

– Сахар она тебе принесёт. Попозже. Жалованье получит и принесёт сразу.

Мальчишка снова замычал и вышел из комнаты. Машка, спрятавшаяся за моей юбкой с его появлением, настороженно выглянула.

– Не бойся, Тимошка – юродивый. Он безобидный, не навредит.

Спустя пару минут парнишка вернулся с большой вязанкой дров.

– Спасибо, Тимофей. Как только получу деньги, сразу куплю тебе сахару.

Он согласно замычал и вышел. А я занялась печью, радуясь тому, что скоро станет тепло.

Лизавета окинула комнату быстрым взглядом.

– Грековы быстро съезжали, многое бросили. Повезло, – выдала свой вердикт.

– Французов испугались? – поинтересовалась я, отрывая кусочки коры для растопки.

– А кто их не боится? – Лиза подошла к окну. – Говорят, когда зашли только к нам, агитировали менять подданство, царя на короля. Особливо крепостным. Мол, свободу вам дадим, мир принесём. Но нам взамен провиант несите и рассказывайте, где какие армейские части стоят.

Я даже отвлеклась от печи. Таких подробностей из истории я не помнила.

– Ну а наши им кукиш показали, – продолжила она, хмыкнув. – Сказали, вы к нам с оружием зачем пришли? Чтоб мир и свободу установить? Так это так не делается. Вот и озверел француз. Мол, раз подобру не хотите, будет по худу. Не продаёте провиант? Значит, даром возьмём. Ну и пошли грабить да насильничать. Думали запугать. А наши только остервеней их бить стали.

– Да, – усмехнулась я, – русские не любят, когда их силой заставляют. Менталитет у нас такой.

– Что? – удивилась Лизавета непонятному слову.

– Ну, такие мы есть, русские.

– Да, такие и есть, – задумчиво подытожила она, делая неожиданный вывод: – Вон ты, вроде и барыня. И статью, и речью. А сама с простым людом возилась, раны им мыла, гнойники вскрывала. И девку крепостную не бросила, печёшься об ей. Потому что своя ты, русская, а француз, он чужак, чтоб ни говорил. И так будет, пока не прогоним его поганой метлой с нашей земли. Чтоб неповадно впредь соваться было. Опосля уже будем разбираться, кто баре, кто крестьяне с мещанами. Сейчас мы все одинаково супротив врага стоим.

– Мы и есть одинаковые, Лиза, – не сдержалась я. – Просто кому-то повезло родиться в богатой семье, иметь имя и титул, а кто-то всю жизнь трудится, чтобы прокормиться.

– Крупы я вам дам. В долг, – совсем уж неожиданно закончила разговор Лизавета.

– И соли тоже дай, – вмешалась Маруся. А когда внимание взрослых переключилось на неё, смутилась и тихо добавила: – Пожалуйста.

Мы с Лизой одновременно хмыкнули.

– Ишь кака барчучка растёт хваткая, – то ли похвалила, то ли изумилась медсестра, добавляя: – Будет тебе соль, сейчас принесу.

Когда Лизавета вышла, я решила, что самое время провести урок вежливости.

– Маш, ты бы не частила с просьбами. Мы здесь кроме Лизы никого не знаем. Если она устанет помогать нам, к кому будем обращаться?

Машка потупилась и засопела. Я уже заметила, что на замечания своему поведению она реагировала довольно болезненно, особенно если считала себя правой. А права малявка была по умолчанию, разве что мне удавалось объяснить при помощи доступной пятилетке логики, где она ошиблась.

Мари следовала интересной модели поведения. Она была очень послушной девочкой и не доставляла хлопот в тех рамках, которые считала правильными и логичными. Но если что-то выбивалось из этих границ, она действовала так, как считала верным.

– Каша без соли будет гадкой! Как мы будем кушать? – возмутилась Маруся на мой выговор.

– Маш, ты права, только давай не будешь на меня кричать – я очень устала.

Затопив печь, я так и осталась сидеть на малюсенькой скамеечке. Тепло разморило, потянуло в сон. Так не хотелось выслушивать Машкины капризы. Тем неожиданней и приятней стали маленькие ручонки, обнявшие меня сзади за шею.

– Я тебя люблю, – прошептала Мари мне в ухо, заставляя поёжиться от щекотки.

– Ты самая лучшая малявка в мире, – ответила я, прижимая её к себе.

– А ты самая лучшая Кати! – она смачно поцеловала меня в щёку.

– Наберёшь воды в кастрюльку? Пусть греется для каши.

– Да! – протяжно прокричала Машка и побежала выполнять поручение. Ей нравилось быть полезной.

Вскоре вернулась Лиза с небольшим мешочком. Я прикинула на ладони, полкило, не больше. Надолго не хватит, но это лучше, чем ничего.

– А это тебе, барышня, – Лизавета вручила Марусе бумажный свёрток в пол-ладони. – Соль.

– Спасибо, – Маша передала его мне.

– Лиз, поужинаешь с нами? Вода сейчас закипит.

Лизавета кинула взгляд на мешочек в моей руке и покачала головой.

– К себе пойду. Устала.

Я не стала настаивать. Решила, что ей неловко есть кашу из крупы, которую сама же мне и одолжила.

Спускались сумерки, зачиная ранний осенний вечер. В комнате темнело. Я подошла к окну, посмотреть, что за крупу принесла Лиза, и нервно захихикала.

– Что такое? – подбежала малявка.

– Зажигай лампу, будем крупу перебирать, – в мешочке оказалось полно сора – камешков, засохшей земли, частей стебля и колоса.

Раньше мне такое не попадалось. По крайней мере, в современных магазинах. Зато в тысяча восемьсот двенадцатом году перебранная крупа, похоже, попадала только на господский стол. Причём не только перебранная, но уже и приготовленная.

Так что мне предстоял новый опыт. Хорошо, что предыдущие жильцы оставили много нужных в быту вещей. И в лампе ещё было полно масла.

– Ты мне разрешаешь? – уточнила малявка, которая хорошо помнила, что детям нельзя играть с огнём.

– В моём присутствии разрешаю, – улыбнулась я уточнению. – Неси сюда. Вода скоро закипит. Да и есть хочется.

Мешочек казался маленьким, пока мы не сели его перебирать. К тому же при свете лампы глаза сильно уставали.

– Думаю, поужинать нам хватит, – решила я. – Остальное – потом.

Машка так обрадовалась, что скорее собрала остатки крупы на столе и, не глядя, высыпала в мешок.

– Ты ж моя помощница, – усмехнулась я и пошла промывать.