Глава 25

Он остановился в начале коридора и поджидал меня.

– Зря вы, Катерина Павловна, оружие гусарское схватили, они страсть как этого не любят, – доктор сходу меня ошарашил. – И вообще, гусары – народ вспыльчивый, чуть что не по их, на дуэль вызывают. Это если благородного, а простого человека так и вовсе высечь могут.

Я вспомнила выражение лица Лисовского, когда вытаскивала саблю. Значит, он не подбодрить меня хотел, а остановить произвол.

– Я не знала, – произнесла расстроенно. Надеюсь, господину ротмистру хватит благоразумия, чтобы не мстить женщине, которая всего лишь хотела спасти его подчинённого?

– Ну вы женщина, – Петухов подтвердил мою надежду. – А гусары столь же великодушны, как и вспыльчивы. Раз он вас сразу не пристрелил, значит, не слишком рассердился.

– А вы умеете успокоить, Мирон Потапович, – произнесла я дрогнувшим голосом. Вот же оптимист!

– Заходите, – доктор распахнул передо мной дверь и первой пропустил внутрь помещения.

Я осмотрелась. Комната больше походила на кабинет какого-нибудь профессора, но не врача. Всюду шкафы, стеллажи, заполненные книгами и бумагами. На верхних полках стоят бюсты. К своему стыду, я никого не узнала. А в углу – кушетка с пледом и небольшой подушкой. Похоже, Петухов ночует тут же. А может, и не он один.

– Садитесь, Катерина Павловна, – доктор снял со стула нечто, очень похожее на пилу. Я постаралась не зацикливаться на этом и села на предложенное место, сложив руки на коленях. Прямо благовоспитанная барышня.

– Слушаю вас, Мирон Потапович.

– Катерина Павловна, время сейчас непростое, – он вздохнул. – В госпитале не хватает лекарей, но ещё больше не хватает фельдшеров и цирюльников, простых помощников, которые за раненым приглядят и на помощь кликнут. А ещё уход людям нужен жизненный, не только лекарский. Понимаете?

Я кивнула, что тут непонятного? Конечно, нужен уход. У нас на весь обоз один врач был и Лизавета, которая, наверное, и есть фельдшер. Я пока не разобралась в медицинских должностях и называла так, как мне было привычно – врачами и медсёстрами. Или сёстрами милосердия, даже странно, что это слово здесь не в ходу.

– Так вы согласны?

– Согласна, – видимо, Петухов не заметил, что я кивнула.

– Вот и ладненько, – обрадовался он. – Конечно, лучше б вы были постарше и менее привлекательной. Но, что есть, то есть. Хорошо, что вы вдова, а то б не решился предложить.

– Подождите, – тут я поняла, что ничего не поняла. – О чём вы говорите?

– Так у вас дочь есть, а супруга нет. Вот я и решил, что вы вдова. Неужели ошибся? Он оставил вас с дочерью в кишащем французами районе?

– Нет, он нас не бросил. То есть у меня нет мужа… – начала я объяснять и сама запуталась.

Поняла только одно: Лизавета не выдала наш с Марусей секрет. Не то чтобы я скрывала происхождение девочки. Однако казалось, что будет проще, если окружающие продолжат считать её моей дочерью.

– Катерина Павловна, вы мне одно скажите – согласны вы или нет? – доктор, похоже, устал от неопределённости и хотел конкретного ответа.

– С чем согласна?

– Так я уж битый час вам тут толкую, как сильно лекарям нужны помощники. А вы то да, то нет!

До меня наконец дошло.

– Вы предлагаете мне работу?

Теперь Петухов несколько смутился.

– Э-э, да, работу, но жалованье совсем небольшое.

– Сколько? – я пока не сталкивалась с деньгами, но они нужны. Мне ведь придётся содержать девчонок.

– Зато у нас есть прекрасное общежитие, – ответил он невпопад. – И помощникам мы предоставляем комнату.

Комната решила дело. С маленькой зарплатой как-нибудь разберусь. В крайнем случае найду подработку. Зато нам будет, где жить.

– Я согласна, Мирон Потапович.

– Вот и ладненько, – повторил он уже с заметным облегчением. – Попрошу Лизавету комнату вам показать, она там же живёт. Вы тогда сегодня обустраивайтесь, а завтра приступите к работе. И Лизу я отпустил до завтра. Всё ж дорога непростая была, передохнуть надобно вам.

– А вы? – я заметила, что о своём отдыхе Петухов не упомянул.

– Мне пока недосуг, – отмахнулся он. – Я только с вами переговорить время выкроил, надо к раненым возвращаться. Стараюсь спасти всех, кого могу.

Доктор усмехнулся с некоторой неловкостью, будто смутился своего хвастовства. Хотя я не считала его слова хвастовством. Ведь Мирон Платонович действительно прикладывал массу усилий, чтобы спасти всех, кого мог. И я это видела.

В холл я вышла с некоторой опаской, но, оглядевшись, поняла, что безусого гусара здесь уже нет. Почувствовала облегчение и разочарование одновременно. Улыбнулась своей непоследовательности. Ведь бывает же, что нам встречаются мужчины, которые вызывают столь сильный эмоциональный отклик, что ты будто снова становишься девочкой-подростком – смущаешься и краснеешь при каждом слове. И смотришь на него лишь украдкой, и прячешься, если идёт навстречу.

Похоже, ротмистр Лисовский стал для меня именно таким мужчиной. Я надеялась, что больше мы с ним не встретимся. Больница большая, даже если он придёт навестить своего подчинённого, не факт, что мы пересечёмся. По крайней мере, я буду избегать этого изо всех сил.

А сейчас мне нужно встретиться с Лизой и забрать Машку, чтобы идти в свой новый дом. Обустраиваться.

Они уже шли ко мне. Похоже, хитрец Петухов запросто меня просчитал и только делал вид, что устал уговаривать.

Машка о чём-то оживлённо говорила с Лизаветой. Некрасивое лицо медсестры при этом озарялось улыбкой, становясь привлекательнее.

– Кати! – девочка увидала меня и, забыв о Лизе, бросилась навстречу.

– Машка! – я вдруг поняла, как сильно соскучилась, пусть с нашего расставания и минуло меньше двух часов.

Обняла малявку, вдыхая уже ставший родным запах её волос.

– Лизавета сказала, что ты будешь работать в больнице и сама лечить Васю. А ещё ты нашла дом. Ты правда нашла дом, Кати?!

– Правда, – я улыбнулась.

Неуёмность и непосредственность этой малышки меня умиляла. А доверчивость наполняла желанием жить, заботиться о ней и менять мир к лучшему. Ради неё.

– Тогда идём скорей, – она ухватила меня за руку и потащила к выходу.

Ну разве это не счастье!

– Маш, давай Лизавету подождём, – засмеялась я. – Мы ж с тобой не знаем, куда идти.

– От неугомонное дитё, – догнала нас слегка запыхавшаяся Лиза. Однако в её голосе не было и следа раздражения.

Я уже поняла, что она вовсе не злая, а хмурится постоянно от усталости и тяжёлой работы. Тяжёлой не только физически. Ежедневно наблюдать, как умирают те, за чью жизнь ты боролась изо всех сил – то ещё испытание. Сужу по себе.

Общежитие располагалось совсем рядом с больницей, три-четыре минуты пешего хода. Двухэтажное кирпичное здание с двумя рядами небольших окошек и трубами на крыше было старым и неухоженным. Вокруг лежал плотный ковёр из опавших листьев, размокших и потемневших от дождя. У единственной скамьи, стоящей под деревьями недалеко от входа, сгнила доска, разломившись пополам. Серая щепа некрасиво и печально топорщилась.

– К завтраму разберут, – Лизавета проследила за моим взглядом и вздохнула. – Левая ещё вчера стояла, и столик был небольшой. Мы летом чай тут пили.

– А зачем разбирают? – не поняла я.

– На дрова. Раньше только свои, больничные, жили. Хорошо было. А теперь свои разъехались, кто по госпиталям, кто в перевязочные пункты служить. Вот и понаехали чужие. Доктор наш главный Карл Францевич всё беженцев жалеет и пускает кого ни попадя. Сам в доме частном живёт – ему что. А нам с чужаками мириться. Среди их разные попадаются. Теперь и дверь незакрытую не оставишь, всё запирать приходится.

– Лиза, почему чужаки ломают мебель? Им не нравятся настоящие дрова? – спросила малявка.

– Нету у них настоящих дров! – зло усмехнулась Лизавета. – И денег нету, чтоб купить, вот и ломают всё подряд и жгут, не жалея.

– Кати, а у нас есть настоящие дрова?

Кажется, у нас появилась ещё одна проблема – где взять настоящих дров, чтобы не пришлось жечь мебель.

– У вас есть. Катерина теперь при больнице служит, ей полагается три телеги дров за зиму. Дворник наш Тимофей тебе носить будет, коли монетку ему дашь, али сахару. Больно он до сахара охочий. Юродивый он, безобидный, с матерью живёт, так та ему сладостей не дозволяет. Вот мы и приспособились. И нам хорошо, и Тимошке – радость.

Я впитывала информацию, которой так щедро делилась Лизавета. Она была настоящей инструкцией по общежитскому быту.

Внутри пахло табаком и кислой капустой. Маруся поморщилась. Я не стала комментировать. Возможно, нам придётся прожить здесь до конца войны. Или дольше, мы же не вернёмся в декабре в сожжённое Васильевское, чтобы жить в погребе. Раньше весны нам там делать нечего. Да и как отстраивать усадьбу, я не представляла. Где взять деньги, людей. И даже если у меня есть накопления, где и как их искать?

Об этом я решила подумать позже.

– Ключ у меня в комнате, – сообщила Лизавета, направившись к узкой лестнице.

– Мы заберём ключ и пойдём в наш дом? – поинтересовалась Мари.

– Да, малявка, так мы и сделаем, – я коснулась пальцем кончика любопытного носа.

К себе Лиза нас не пустила.

– Не прибрано у меня, неловко гостей принимать, – пояснила она, прежде чем захлопнуть дверь у нас перед носом.

Спустя полминуты створка снова открылась, и Лизавета вручила мне ключ с привязанным к нему обрывком ленты, когда-то бывшей алой, но изрядно потасканной и выгоревшей на солнце.

– Ваша – через одну, – сообщила Лизавета, – после зайду вас проведать. Сейчас с ног валюсь.

Она снова захлопнула дверь. И я услышала, как изнутри задвигается засов. Похоже, здесь действительно не доверяют соседям. Надеюсь, у нас тоже будет хорошая защита.

Оставшись вдвоём с Машей в длинном коридоре, я слегка оробела. Из-за дверей слышались голоса, звон посуды. Всюду кипела жизнь. Пахло подгорелой кашей и протухшим мясом. Облупленные доски пола скрипели при каждом шаге. На стенах углём были написаны бранные слова.

Я надеялась на что-то более приличное, однако в нашей ситуации выбирать не приходится. Может, даже и хорошо, что общежитие выглядит настолько непрезентабельно, будет хороший стимул разузнать о своём финансовом состоянии и возможности отстроить Васильевское.

Для начала нам и малюсенький домик сойдёт в одну комнату. Как раз в общежитской комнатушке потренируемся уживаться.

Чувствуя волнение, я провернула ключ в замочной скважине и открыла дверь. Моему взгляду предстало узкое помещение с единственным замызганным окном в дальней стене, под которым виднелся заваленный мусором стол. Слева сразу у двери стояла печь, справа – покосившийся шкаф с распахнутой дверцей. У длинных стен ютились две кровати. А по центру, вольготно раскинувшись, лежала трёхногая табуретка.

– Кати, – прозвучало встревоженное, Машка задёргала меня за рукав жестом, от которого я уже успела отвыкнуть, – мы будем здесь жить?

– Да, Маруся, – рассеянно отозвалась я, мысленно уже прикидывая, что нужно сделать в первую очередь, чтобы помещение стало жилым.

– Кати, – возмутилась малявка, – но это ведь не дом!