24

Первое утро моей новой, не-совсем-независимой жизни началось с битвы за территорию. Я спустилась на кухню, предвкушая полчаса благословенной тишины с чашкой чая, и замерла на пороге. Моя кухня была оккупирована.

За моим большим дубовым столом, который я с таким трудом отдраила до блеска и застелила, белоснежной тканью с вышитыми цветами, сидел Дарек. Сама столешница исчезла под огромной, старинной картой местности, края которой были прижаты светящимися магическими кристаллами. Рядом с моей солонкой лежал древний свиток, а мою любимую кружку он бесцеремонно использовал как подставку для какого-то зловещего на вид артефакта. Он хмуро водил пальцем по карте, и весь его вид говорил о том, что он здесь хозяин, а я — так, досадное недоразумение, мешающееся под ногами.

«Замечательно, — подумала я, проходя к очагу. — Мало того, что он теперь мой сосед, так он еще и превратил мою кухню в свой личный военный совет. Осталось только монстра на цепь у входа посадить для полного антуража».

Я нарочито громко поставила чайник на огонь. Он даже не шелохнулся.

— Надеюсь, моя скатерть в цветочек, не отвлекает вас от стратегических планов, мой лорд? — не выдержала я, подбоченившись. — Или приказать прислуге принести из замка что-то более подобающее? Ах да, прислуга — это же я.

Он наконец поднял на меня тяжелый, невыспавшийся взгляд.

— Этот стол — единственная подходящая поверхность в этом доме. Придется тебе потерпеть.

«Потерпеть, — мысленно передразнила я. — Ну, конечно. Весь дом — его командный пункт. А я, видимо, обслуживающий персонал. Подай-принеси, не мешай лорду думать».

Я молча заварила себе чай и села на самый краешек скамьи, стараясь не задеть его драгоценные карты.

Позже, когда я принялась за готовку, начался второй акт этого театра абсурда. Я решила приготовить простое жаркое, но мой единственный большой нож, которым я рубила дрова и резала мясо, окончательно затупился. Я пыхтела, пытаясь отрезать кусок жесткой копченой грудинки, нож соскользнул, и я едва не осталась без пальца.

— Тьфу ты! — в сердцах воскликнула я и с силой воткнула бесполезный кусок железа в разделочную доску.

Дарек, сидевший за столом, оторвался от своих свитков и на мгновение посмотрел на нож, потом на меня. В его взгляде не было ни сочувствия, ни желания помочь. Лишь холодное, оценивающее наблюдение. Я, разозлившись еще больше, пошла в огород, чтобы выдернуть пару морковок.

Когда я вернулась через несколько минут, нож лежал на том же месте. Но он был другим. Лезвие, до этого тусклое и щербатое, теперь сияло холодным, ровным блеском. Я осторожно взяла его. Он казался легче и идеально лежал в руке. Я поднесла его к морковке. Он вошел в нее без малейшего усилия, как в масло.

Я медленно подняла глаза на Дарека. Он снова уткнулся в свои бумаги, делая вид, что совершенно ни при чем.

«Ну разумеется, — хмыкнула я про себя. — Нож заточился сам по себе. От силы моего праведного гнева. Проще же магией пыхнуть, чем сказать простое человеческое „давай помогу“, господи да что с моим настроением, не уж то гормоны».

Я ничего не сказала. Но когда жаркое было готово и я заваривала себе вечерний чай, я молча достала вторую, свою лучшую глиняную кружку, насыпала туда самых ароматных горных трав и поставила ее на край стола, рядом с его локтем. Он оторвался от карты, посмотрел на кружку, потом на меня. И едва заметно кивнул. Так, без единого слова, мы заключили наше первое перемирие.

Вечер принес с собой тяжелую, гнетущую тишину. Мы сидели в главной комнате у камина. Огонь весело потрескивал, Мрак свернулся клубком у моих ног, а между нами можно было вешать топор. Дарек перебрался со своими картами сюда, заняв самое большое и удобное кресло. Я устроилась на скамье у огня, демонстративно перебирая мешочки с семенами на следующий год.

Мы не разговаривали. Мы просто существовали в одном пространстве, и это было невыносимо. Я чувствовала его присутствие, даже не глядя. Чувствовала, как давит на меня его сила, его молчание. Пару раз я случайно поднимала голову и встречалась с его тяжелым, изучающим взглядом. Секундная вспышка, как от короткого замыкания, — и он снова смотрел в свой пергамент, а у меня начинало бешено колотиться сердце.

Это напряженное молчание было прервано внезапно стуком в дверь. Я вздрогнула от неожиданности. А Дарек пошел узнать, что случилось.

— Мой лорд, — заговорил гвардеец, и от его голоса по коже пробежал мороз.

Дарек поднял голову.

— Говори.

— Пожиратель. Нападение на окраине деревни. Пастух. Ранен, но жив. Отряд изгоев спугнул тварь. Она ушла в лес.

Гвардеец доложил и снова растворился в тени двора.

Дарек медленно вернулся в кресло. Его лицо стало похоже на маску из темного гранита. Я же похолодела. Мои руки, перебиравшие семена, замерли. Вина. Липкая, холодная, она заполнила все внутри. Этот человек, пастух, пострадал из-за меня. Потому что я сидела здесь, в тепле и безопасности, пока тварь, пришедшая на мой зов, утаскивала его жизнь.

Я резко встала. Семена рассыпались по полу, но мне было все равно. Страх исчез, сменившись холодной, звенящей яростью.

— Это нужно прекратить, — сказала я тихо, но мой голос прозвучал в тишине оглушительно громко. Я подошла к нему. Он поднял на меня свои темные, как омут, глаза. — Я стану приманкой.

Он замер. На мгновение мне показалось, что он меня не расслышал. А потом его лицо исказилось.

— Нет, — произнес он так же тихо, но это «нет» было страшнее любого крика.

— Другого выбора нет! — воскликнула я. — Ты сам сказал, она идет на меня! Пока я прячусь здесь, она будет убивать людей вокруг, становясь сильнее!

— Я запрещаю! — рявкнул он и вскочил на ноги. Кресло за его спиной протестующе скрипнуло. Он навис надо мной, как скала, его глаза полыхнули золотом. — Я не позволю тебе рисковать! Я найду другой способ!

— Другого способа нет, и ты это знаешь! — крикнула я ему прямо в лицо, не отступая ни на шаг. — Твои запреты не остановят эту тварь! Они лишь увеличат число ее жертв!

Мы стояли так близко, что я чувствовала его горячее дыхание. Он — разъяренный, властный дракон, не привыкший, чтобы ему перечили. И я — упрямая женщина, которая не боялась его гнева.

Наше противостояние не закончилось победой. Оно просто выгорело, оставив после себя горький пепел и звенящую, наэлектризованную тишину. Следующие несколько дней мы жили не как соседи, а как два враждующих государства, вынужденных заключить хрупкое перемирие перед лицом общего врага.

Как то утром я спустилась на кухню, ожидая увидеть его за картами, хмурого и неприступного. Но стол был пуст. Дарек стоял у двери в кладовую, и вид у него был крайне сосредоточенный. Он держал ладонь над старым, ржавым засовом, и я увидела, как по металлу пробегает едва заметное голубоватое сияние. Раздался тихий щелчок, и на моих глазах ржавчина осыпалась мелкой пылью, а старый, скрипучий механизм задвигался легко и бесшумно. Он не оборачивался, но я знала — он в курсе, что я здесь.

— Доброе утро, — буркнула я, проходя к очагу.

— Я укрепляю оборону, — отозвался он, не отрываясь от своего занятия. — Замки в этом доме — насмешка, а не защита.

«Конечно, укрепляешь оборону, — подумала я, наливая воду в чайник. — А заодно и чинишь то, что скрипело и заедало. Но ведь не признаешься в этом даже под пыткой. Проще назвать это стратегической необходимостью».

Мы позавтракали в полном молчании. Я — на своем конце стола, он — на своем. Он ел машинально, его мысли были где-то далеко, среди карт и донесений его воинов. Я же, наоборот, была до болезненности сосредоточена на настоящем. Я замечала все. Как его длинные пальцы сжимают простую глиняную кружку. Как напряжена линия его челюсти. Как тень от ресниц ложится на высокие скулы, когда он опускает взгляд. Я злилась на себя за эту наблюдательность, за это непрошеное внимание к деталям, которое казалось почти предательством по отношению к моей собственной независимости.

Днем, чтобы занять руки и голову и прогнать гнетущее напряжение, я решила испечь не просто хлеб, а что-то более деликатное — медовые лепешки. В присланных припасах был бочонок светлого, пахнущего цветами меда, и мне отчаянно захотелось создать в доме атмосферу уюта, а не военного лагеря. Я замесила тесто, раскатала тонкие кружочки и приготовилась их выпекать.

И тут я столкнулась с несовершенством этого мира. Огромный очаг был великолепен для варки похлебок и выпечки простого хлеба, но жар в нем распределялся крайне неравномерно. Я положила лепешки на раскаленный камень. С одного края они тут же начали подгорать, в то время как с другого оставались бледными и сырыми. Я пыталась их переворачивать, двигать, ловить момент, но результат был плачевным. Одна партия превратилась в черные угольки, вторая осталась непропеченной внутри.

— Да что за наказание! — в сердцах пробормотала я, с досадой сгребая лопаткой очередную неудачную порцию. Запах горелого сахара смешивался с ароматом сырого теста, и это было запахом моего маленького поражения.

Он, сидевший до этого неподвижно за столом в главной комнате, вошел на кухню. Вероятно, его привлек запах гари. Он молча остановился и посмотрел на мои кулинарные мучения: на мои раскрасневшиеся щеки, на перепачканные мукой руки и на жалкую горку испорченных лепешек.

Он молчал, просто посмотрел на очаг, и его брови едва заметно сошлись на переносице.

Я отвернулась, решив сделать последнюю попытку. И вдруг заметила, что пламя в очаге изменилось. Оно перестало метаться дикими, неравномерными языками. Огонь выровнялся, превратившись в ровное, спокойное, гудящее марево. Камень, на котором я пекла, перестал быть раскаленным лишь с одного края. Теперь он весь светился мягким, равномерным золотистым светом. Жар, исходящий от очага, стал постоянным и стабильным.

Я, не веря своим глазам, положила на камень новую партию лепешек. И на моих глазах произошло маленькое чудо. Они начали подниматься одновременно, равномерно покрываясь золотистой, румяной корочкой со всех сторон. Через несколько минут я сняла с камня идеальные, пышные, ароматные медовые лепешки.

Я медленно обернулась. Дарек уже сидел на своем месте в главной комнате, снова погруженный в свои бумаги, словно ничего и не произошло. Словно не он только что подчинил себе огонь на моей кухне.

И снова эта смесь чувств. Раздражение на то, что он не может просто сказать: «Давай помогу». И волна теплой, непрошеной благодарности.

Вечером разразилась гроза. Северное небо почернело, и на землю обрушились потоки воды. Я сидела в гостинной, пытаясь при свете очага штопать старую рубашку, когда услышала тихий, мерный звук. Кап. Кап. Кап. В дальнем углу, там, где потолочные балки сходились со стеной, на пол натекала лужица. Крыша, пережившая не одно десятилетие, дала течь.

Я вздохнула, встала и подставила под струйку старый медный таз. Дарек, сидевший в своем кресле с каким-то очередным донесением, поднял голову. Он посмотрел на таз, на темное мокрое пятно на потолке, и на его лице отразилось такое глубокое, личное оскорбление, будто эта протечка была прямым вызовом его власти и компетентности. Он молча встал.

— Куда ты? — невольно вырвалось у меня. — Там же ливень.

— Проблема будет устранена, — отрезал он и вышел на улицу, прямо в стену дождя.

Я подбежала к окну, вглядываясь в темноту. Я не видела, чтобы он лез на крышу. Я вообще ничего не видела, кроме хлещущих струй воды. Но через несколько мгновений я услышала, как изменился сам звук дождя. Барабанная дробь по черепице стала ровнее, глуше. Я присмотрелась, пытаясь разглядеть что-то сквозь потоки воды, и увидела.

Вдоль всей линии крыши пробежало слабое, серебристое свечение. Старая, потемневшая от времени черепица на моих глазах начала едва заметно двигаться. Каждая плитка, словно ведомая невидимой рукой, сдвигалась на долю миллиметра, плотнее прилегая к соседней. Трещинки, которые я раньше и не замечала, затягивались, заполняясь тем же серебристым светом, который тут же твердел, становясь неотличимым от камня. Звук капель, падающих в таз, замедлился и стих. Он починил всю крышу. За несколько секунд. Стоя под проливным дождем.

Еще через минуту дверь открылась, и он вошел. Вода стекала с его волос и одежды, оставляя на полу лужи. Волосы, обычно идеально уложенные, теперь прилипли ко лбу. На мгновение он перестал быть всемогущим лордом Райвеном и стал просто мужчиной, промокшим под дождем. И мое сердце сделало кульбит.

Не думая, подчиняясь какому-то древнему, женскому инстинкту, я схватила со скамьи чистое, сухое полотенце и шагнула к нему.

— Ты промок до нитки…

Он замер, когда я подошла совсем близко. Я протянула ему полотенце, и наши взгляды встретились. В его темных глазах на долю секунды я увидела отражение огня из камина. Воздух между нами затрещал от напряжения, стал густым, тяжелым. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, запах дождя, озона и кожи. Меня неудержимо тянуло сделать еще один шаг, коснуться его руки, убрать мокрую прядь с его лба. Этот порыв был таким сильным и иррациональным, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно, словно нехотя, взял у меня полотенце. Наши пальцы не соприкоснулись, но я почувствовала разряд, прошедший по коже. Он тут же отвел взгляд и, не сказав ни слова, резко отвернулся и пошел наверх, в свою комнату. А я осталась стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем, глядя на мокрые следы, оставленные им на моем чистом полу.

Напряжение после этого вечера стало почти невыносимым. Мы старались не пересекаться, но в маленьком доме это было невозможно. Мы были как два зверя в одной клетке, остро осознающие присутствие друг друга.

Однажды вечером, чтобы хоть как-то разрушить эту гнетущую тишину, я, сама не зная зачем, спросила его, когда он в очередной раз молча смотрел в огонь:

— Кого ты отправил на поиски пожирателя?

Я не ожидала ответа. Думала, он проигнорирует меня или бросит что-то вроде «не лезь женщина в мужские дела». Но он, помолчав, ответил. Его голос был ровным и отстраненным, будто он читал лекцию в военной академии.

— Мой личный отряд. Лучшие из лучших. Они не оставляют следов и не издают звуков. Их обучают годами. Они могут выследить зверя по сломанной травинке и пройти через лагерь противника незамеченными..

Он рассказал мне короткую, сухую историю о том, как несколько лет назад во время пограничного конфликта с дикими кланами гор его отряд, всего из трех человек, в течение ночи без единого звука ликвидировали весь вражеский лагерь. В его рассказе не было ни бахвальства, ни эмоций. Только сухие факты. Но за этими фактами я впервые увидела не просто высокомерного лорда, а полководца. Человека, на чьих плечах лежит ответственность за сотни жизней, который видел смерть и знает цену победы.

И мое странное, нелогичное влечение к нему обрело новый оттенок. Это была уже не просто реакция на его силу. Это было уважение..

В ту ночь я долго не могла уснуть. Ворочалась, перебирая в голове события последних дней. Наконец, мучимая жаждой, я спустилась вниз, попив воды, прошла в гостиную. В гостиной было темно, лишь в камине тлели красные угли, отбрасывая на пол кровавые отсветы. Он был там. Сидел в большом кресле, но не с картами. Он просто смотрел на утихающий огонь.

Я замерла в тени дверного проема, не в силах ни уйти, ни подойти. И в этот момент я почувствовала это снова. Эту тягу. Неудержимое, почти болезненное желание подойти к нему, положить руку ему на плечо, сказать что-то глупое и утешающее. Разделить с ним это молчание, эту ночную тоску. Мне пришлось вцепиться пальцами в дверной косяк, чтобы не сдвинуться с места.

Он почувствовал меня. Медленно повернул голову. Его лицо в отсветах углей было высечено из теней.

— Ты не спишь, — это была не вопрос, а констатация факта.

Я смогла лишь молча покачать головой, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

Он смотрел на меня долгую, бесконечную секунду. И в его взгляде не было ни гнева, ни приказа. Лишь глубокая, темная печаль.

— Иди спать, Оливия, — тихо сказал он, и от того, как он произнес мое имя, у меня по спине пробежали мурашки. — Ночь — не время для сражений.

Он отвернулся, снова устремив взгляд на угли. Я развернулась и почти бегом бросилась наверх, в свою спальню. Рухнув на кровать, я прижала ладони к пылающим щекам.

— Не только тебе сложно, дракон. — тихо прошептала я.