21–22

Вопрос повис в наэлектризованном воздухе сарая. Рассказывать ему об этом воспоминании, о его нежности и улыбке, было немыслимо. Этот светлый образ принадлежал той, другой Кристен, и делиться им с холодным, жестоким мужчиной передо мной я не собиралась. Это было не его дело.

— Голова гудит… — я прижала пальцы к вискам, изображая приступ боли. — Образы… они мутные, как вода в пруду. Ничего ясного.

Он нахмурился, его лицо стало еще более резким и неприступным в гаснущем свете.

— Мне не нравится, как ты изменилась после того случая в саду. Ты стала… другой.

В его голосе прозвучало неприкрытое раздражение. И это вызвало во мне ответную, холодную ярость.

— Я не помню, какой я была до него, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Мы молчали, и тишину нарушало лишь тихое потрескивание остывающих углей в печи. Воздух между нами, казалось, накалился, стал плотным и звенящим, как натянутая струна. Я не отводила взгляда, вцепившись в него, как в единственную опору в этом противостоянии. И в этой звенящей тишине в моей голове промелькнула до смешного неуместная мысль: какой же он все-таки красивый. Жестокой, хищной, неправильной красотой.

Он дернул уголком рта и первым разорвал зрительный контакт, отведя взгляд в сторону. Крошечная, почти незаметная победа, от которой по моим венам разлилось обжигающее тепло.

— Не задерживайся. Возвращайся в дом, — бросил он, не глядя на меня, и вышел, снова погрузив сарай в полумрак.

Как только его шаги затихли, я выдохнула с таким облегчением, что ноги подогнулись. Я прислонилась к холодной стене, давая сердцу успокоиться. Опасность миновала. На время.

Собравшись с силами, я быстро привела свою тайную мастерскую в порядок. Потушила угли, вымыла посуду, приготовила на завтра все для варки мыла из того самого, удивительного жира инеевых ягод. Работа успокаивала. Она была настоящей, понятной, в отличие от мира полный лжи и недомолвок, в который я попала.

Я вернулась в дом, когда уже совсем стемнело. Проскользнув через заднюю дверь, я столкнулась с Леей, которая, казалось, ждала меня в тускло освещенном коридоре. Ее лицо выражало искреннее беспокойство.

— Кристен! Я видела, как лорд Арден шел от сарая. Что случилось? Зачем он к тебе приходил?

Вопрос Леи был полон искреннего беспокойства, но я смотрела на ее ангельское лицо и впервые видела не свет, а тьму. В голове всплыли слова Герты, сказанные у моей постели в один из первых дней: «я устала смотреть, как она вас губит». Тогда я подумала про яд, про интриги.

Но что, если все было одновременно и проще, и гаже? Что, если она спит с ним? С мужем собственной сестры? Тогда это объясняет ее присутствие в доме Дамиана.

Насколько же подлой нужно быть, чтобы провернуть такое, а потом смотреть на меня этими невинными голубыми глазами? Если она притворяется, то делает это гениально.

— Мой муж… — я специально выделила это слово, вложив в него всю иронию, на которую была способна, — принес мне настойку. Я забыла ее выпить.

У Леи от удивления округлились глаза, она даже приоткрыла рот. Реакция была слишком бурной для такой пустяковой новости.

— Дамиан? — переспросила она таким тоном, будто я сказала, что ко мне с визитом прилетел дракон с соседней горы. — Сам? Пришел в сарай, чтобы отдать тебе настойку?

Я молча кивнула, наблюдая за ней.

— Ну да. А почему тебя это так удивляет?

Она тут же смутилась, отвела взгляд и начала теребить край своего платья. Она явно не знала, что ответить, и эта заминка была очень красноречивой.

— Просто… — она наконец подняла на меня виноватый взгляд, в котором плескалось сочувствие. — Он же так тебя ненавидит, Кристен. Я просто не ожидала от него… такой заботы.

Значит, правда ненавидит. Лея произнесла это так обыденно, что у меня всё внутри похолодело. Получается, я всё правильно чувствовала. Каждый его взгляд, каждое слово. Но одно дело — догадываться, и совсем другое — услышать это от неё.

Контраст между этой страшной фразой и воспоминанием о нежной улыбке Дамиана в саду был настолько чудовищным, что в голове на миг все помутилось.

— Ненавидит? — переспросила я хрипло. — За что, Лея? Что я сделала?

Она посмотрела на меня с такой безграничной жалостью, что мне стало не по себе. Она оглянулась по сторонам, словно боясь, что нас могут подслушать, и шагнула еще ближе.

— Мне так жаль, что ты ничего не помнишь… — Она говорила тихо, почти срываясь. — Все началось примерно за месяц до вашей свадьбы. Тогда Дамиан еще не был лордом Арденом. Он был просто Дамианом. Да, из древнего и сильного рода, но без титула, без замка и богатств. Наш отец был против вашего союза, он считал его бесперспективным.

Я молча слушала, и ледяной ужас сковывал мое сердце.

— И когда Дамиан уехал по делам клана, пообещав вернуться и все уладить, отец нашел для тебя другую партию. Барона Гривуса. Старого, но очень влиятельного и богатого. И ты… ты согласилась. Ты написала Дамиану письмо, в котором разрывала все отношения. Ты написала, что не можешь ждать вечно и хочешь другой жизни.

Так вот оно что. Не страсть. Не измена. А холодный, безжалостный расчет. Предательство было не в том, что она отдала другому свое тело. Она продала их любовь за титул.

— А через месяц Дамиан вернулся, — голос Леи дрожал от сдерживаемых слез. — Но уже не просто Дамианом, а лордом Арденом, главой Драконьего Утеса. Оказалось, в той поездке погиб его дядя, и он унаследовал все. Он прискакал к нам, чтобы забрать тебя, но узнал, что ты уже обручена с бароном.

Лея умолкла, переводя дыхание.

— Никто не знает, что он сделал. Но помолвка была расторгнута в тот же день. А барон Гривус поспешно уехал в свои северные земли и больше никогда не появлялся при дворе. А Дамиан… он взял тебя в жены.

Она закончила, и в коридоре повисла мертвая тишина. Так вот что я видела в его глазах. Не просто ненависть. А бесконечное, ледяное презрение к женщине, которая его предала.

Я сделала глубокий вдох, выдохнула и подняла глаза на Лею.

— А что здесь делаешь ты, сестрица?

Вопрос был не праздным. Она не замужем, почему она живет здесь, в доме мужа своей сестры, а не в нашем родительском доме?

Лея густо покраснела, ее щеки залил такой яркий румянец, что он был виден даже в тусклом свете коридора.

— Кристен, что за вопросы… — пролепетала она, отводя взгляд. — Отец решил, что тебе нужна поддержка после… всего. Я здесь, чтобы заботиться о тебе.

Она явно уходила от ответа, и я уже собиралась надавить, когда внезапная, острая боль пронзила мой висок, заставив зажмуриться. Мир качнулся, и тусклый коридор сменился ярким светом.

Воспоминание.

Яркий солнечный день. Я стою на верхней площадке широкой лестницы, одетая в легкое летнее платье. В моих планах — спуститься и погулять в саду. Внизу, в холле, залитом светом, стоят двое: Лея и Дамиан. Тот самый Дамиан из хорошего воспоминания — молодой, улыбчивый, еще не отягощенный титулом и ненавистью. Он что-то с улыбкой рассказывает Лее, а та смотрит на него снизу вверх, и ее щеки пылают. Она смотрит на него, как влюбленная дурочка.

Волна иррационального, жгучего раздражения поднимается во мне. Ревность. Глупая, ядовитая ревность к собственной сестре. Я отшатываюсь от перил, прижимаясь к стене, чтобы они меня не заметили. Зачем я это сделала? Сердце стучит, как сумасшедшее, мешая разобрать слова. Я заставляю себя успокоиться и прислушиваюсь.

— Право слово, Дамиан, вы иногда говорите такие вещи… — Голос Леи звучит непривычно манерно, чуть выше, чем обычно. — Вы заставляете меня краснеть.

Дамиан тихо смеется. Его смех — теплый и искренний.

— Перестань, Лея. У тебя неплохо получается, но это забавно, когда ты пытаешься говорить, как она.

Голос Леи тут же теряет всю свою игривость. В нем слышится неприкрытое разочарование.

— Я просто хотела посмотреть, заметишь ли ты.

Дамиан на мгновение замолкает, и его тон становится серьезнее, но все еще остается мягким.

— Я всегда замечу. Будь передо мной хоть тысяча таких же девушек, я всегда буду знать, где Кристен. Я дракон, Лея, — он делает короткую паузу, а затем спрашивает громче: — Да, дорогая?

Мое сердце екает, но на губах тут же растягивается улыбка. Я подхожу к перилам и смотрю вниз. Дамиан насмешливо, улыбается, но в его глазах нежность, а вот Лея смотрит на меня с обидой. Я замечаю, как она поджимает губы, но затем берет себя в руки и широко улыбается.

— Сестренка!

Воспоминание тает, как дым.

Я все еще стою в коридоре, прижавшись к холодной стене. Головная боль прошла. Лея смотрит на меня с тревогой, готовая подхватить, если я начну падать.

Не то, чтобы мне есть до этого дело, но я должна знать, с кем вынуждена общаться. Поэтому задаю вопрос в лоб:

— Ты спишь с ним?

Прямой вопрос ударил в тишину коридора, как брошенный камень в неподвижную гладь воды.

Лицо Леи исказилось. Она ахнула, прикрыв рот ладонью, ее огромные голубые глаза наполнились слезами. Щеки залил густой, почти лихорадочный румянец. Она сделала шаг назад, прижавшись к стене, словно я ее ударила. Картина отчаяния и стыда была безупречной.

— Кристен… как… как ты можешь? — прошептала она, и ее голос дрожал. — Он был так одинок, так разбит после твоего предательства… а я… я просто хотела его утешить…

Она говорила, и слезы катились по ее щекам, но что-то в этой сцене было не так. В своей прошлой жизни я видела достаточно лжи, чтобы отличить настоящее горе от дешевого спектакля. В ее позе не было настоящего унижения. В ее широко распахнутых, полных слез глазах не было раскаяния.

Там было торжество.

Плохо скрытое, хищное торжество женщины, которая наконец-то может признаться в своей победе, прикрываясь маской жертвы. Ей было не стыдно. Ей нравилось. Нравилось рассказывать мне это, видеть мою реакцию, упиваться своей ролью утешительницы, подобравшей то, что Кристен «выбросила».

— Я люблю его, Кристен, — выдохнула она, и это, пожалуй, было единственной правдой в ее речи. — Я любила его всегда. А ты растоптала его, променяла на… Я просто… подобрала осколки.

Она ждала моей реакции. Ждала криков, обвинений, истерики — всего того, чего можно было ожидать от обманутой сестры. Но я смотрела на нее и не чувствовала ничего, кроме ледяного, отстраненного любопытства. Передо мной был не ангел. И даже не змей-искуситель. Передо мной был мелкий, хищный зверек, который слишком долго притворялся кем-то другим.

Я медленно кивнула, принимая ее слова к сведению.

— Понятно.

Мой спокойный тон, кажется, ошеломил ее больше, чем любой крик. Слезы на ее щеках замерли.

— И это… это все? — недоверчиво спросила она. — Ты не будешь кричать?

Я посмотрела на нее так, будто она была пылинкой на моем платье.

— Разве, я не знала о том, что ты спишь с моим мужем до того, как потеряла память? — я не сдержала усмешку. — У меня нет времени на пустые истерики.

Я развернулась и спокойно пошла по коридору в свою комнату, оставив ее стоять в одиночестве, с растерянным выражением на ее красивом, лживом лице.