25–26

Следующие полтора дня превратились для меня в спектакль с двойной жизнью. Днем я была леди Арден. Я гуляла с леди Кассиан и Леей по саду, обсуждала с ними последние столичные моды, присутствовала на обедах и с вежливой улыбкой выслушивала громкие истории барона Эштона. Я играла свою роль безупречно, но каждый час этого притворства отнимал у меня силы.

Но как только дом затихал, и гости расходились по своим покоям, я превращалась в себя — в Машу-мыловара. Я тайком ускользала в сарай и работала при свете одной свечи до глубокой ночи, а затем вставала до рассвета, чтобы успеть сделать еще немного.

Каждый вечер Герта приносила мне ужин и обязательную настойку для памяти. Я послушно выпивала горькую жидкость, с замиранием сердца ожидая очередного провала в чужую жизнь. Но ничего не происходило. Ни вспышек, ни голосов, ни запахов. Только пустота и тишина в голове.

И на вторую ночь меня накрыла холодная, липкая догадка. Оба раза, когда я что-то вспоминала, рядом был он. Дамиан. Неужели… неужели настойка действовала только в его присутствии? Мысль была настолько ужасающей, что у меня похолодели руки. А если это так, то не пришел ли к тому же выводу и он сам?

В вечер перед отъездом гостей, как мы и договаривались, в моих покоях появилась Элиза, служанка леди Кассиан, якобы для приготовления ванны. Мои руки слегка дрожали от усталости и нервного напряжения, когда я передавала ей сверток с дюжиной брусков мыла с ароматами лаванды и мяты. Она без единого слова приняла его и так же бесшумно спрятала в большой дорожной сумке своей госпожи.

Утром я стояла рядом с Дамианом у парадного входа, провожая гостей.

— Рад видеть вас в добром здравии, леди Кристен, — сказал на прощание лорд Кассиан. — У вас редкий дар. Не зарывайте его в землю.

Леди Кассиан, прощаясь, с улыбкой поблагодарила за гостеприимство.

— И отдельное спасибо за ваш… особенный подарок, — добавила она так, чтобы слышала только я. — Уверена, он принесет много радости. Ждите вестей.

Я лишь вежливо улыбнулась в ответ. Дамиан стоял рядом, его лицо было непроницаемо, но я чувствовала его напряженное внимание.

Когда экипажи скрылись за поворотом дороги, в доме стало оглушительно тихо. Давление последних дней спало, но на смену ему пришел новый, более глубокий страх.

Я направилась в сад, прямо к тому самому кусту жасмина. Солнце пригревало его листья, и воздух был наполнен густым, сладким ароматом. Я не стала срывать одну ветку. Я начала методично, одну за другой, срывать душистые соцветия, наполняя ими подол своего платья.

Для моего нового творения понадобится много сырья.

Я так увлеклась своим занятием, что не услышала шагов за спиной. Низкий, знакомый голос раздался так неожиданно, что я вздрогнула и замерла, вцепившись в подол платья.

— Что ты делаешь?

Цветы в подоле вдруг показались мне не невинными лепестками, а неопровержимой уликой в каком-то страшном преступлении. Я медленно, очень медленно выпрямилась и обернулась.

На дорожке сада, в нескольких шагах от меня, стоял Дамиан. Он скрестил руки на груди, и его взгляд был прикован не к моему лицу, а к белым цветам, которыми был набит мой подол.

— Собираю цветы, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно. — У них очень приятный аромат.

— Жасмин, — сказал он, и в том, как он произнес это простое слово, не было ничего приятного. В нем был лишь холод. Он поднял на меня свои темные глаза. — Я думал, ты его больше не любишь.

Он помнил. Он не просто узнал цветок, он помнил отношение Кристен к нему. И сейчас он проверял меня.

— Я не помню, любила я его или нет, — ровно ответила я, выдерживая его тяжелый взгляд. — Но сейчас мне нравится этот запах.

Он молча смотрел на меня несколько долгих, невыносимых секунд. Затем шагнул ближе. Он протянул руку, но не ко мне. Его пальцы погрузились в ворох цветов в моем подоле и извлекли одну-единственную веточку.

Он поднес ее к лицу, но не для того, чтобы вдохнуть аромат. Его глаза не отрывались от моих, когда он медленно, методично начал сминать нежные белые лепестки между большим и указательным пальцами. Он не просто давил их. Он уничтожал их, превращая в жалкое, измятое месиво, пока в воздухе не остался лишь густой, надломленный, почти траурный запах.

Он бросил то, что осталось от цветка, на землю, медленно достал кипенно-белый платок из кармана и вытер пальцы.

— Прошлое должно оставаться в прошлом, — отчеканил он. — Забудь про эти цветы.

Сказав это, он развернулся и ушел, оставив меня одну посреди солнечного сада, рядом с растоптанным цветком. Я посмотрела на изуродованный цветок на земле, потом на свой подол, полный жасмина, и усмехнулась.

Он старательно изображает из себя морального урода. Вся эта показная жестокость, этот ледяной взгляд — всего лишь броня, которой он пытается защититься от того, что до сих пор делает ему больно.

Но одного я не понимала. Если ему так больно даже от запаха цветов, которые напоминали ему о прошлом, зачем он держит меня здесь, в одном доме с собой? Зачем каждый день смотрит на женщину, которая растоптала его любовь?

Мазохист, что ли?

Весь следующий день я посвятила своему новому плану. Собранного жасмина было не так много, и я понимала, что масла из него получится всего несколько драгоценных капель, но мне и не нужен был большой объем. Мне нужен был сам запах. Я загрузила цветы в перегонный аппарат и развела под ним огонь, с головой погрузившись в уже знакомый, успокаивающий процесс.

Пока аппарат разогревался, я занялась подготовкой к новой, большой партии мыла. Я достала последний брусок жира инеевых ягод, который дал мне повар, и поняла, что его не хватит, чтобы выполнить даже половину гипотетического заказа от подруг леди Кассиан. Мое маленькое предприятие оказалось под угрозой, едва начавшись. Нужно было действовать.

Оставив аппарат на медленном огне, я направилась на кухню. Повар, занятый разделкой мяса, на мой вопрос лишь развел руками.

— Простите, миледи, но масла инеевых ягод больше нет. В этот раз лорд Арден не заказывал большую партию. Сказал, незачем.

Сказал, незачем. Это было сделано намеренно. Он слышал разговор за ужином и теперь перекрывал мне кислород, лишая доступа к сырью.

— Закажите еще, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Закажите вдвое больше, чем обычно. Скажите поставщикам, что это мой личный заказ. Я оплачу все расходы.

Повар удивленно вскинул брови, но, увидев выражение моего лица, спорить не стал. Он лишь поклонился.

— Как прикажете, миледи.

Получив то, что хотела, я захватила мешок с просеянной золой и пошла обратно. Моя голова была занята расчетами. Если поставки будут регулярными, я смогу наладить постоянное производство. План обрастал деталями, и это придавало мне сил.

Я толкнула дверь сарая, предвкушая, как вернусь к работе, и замерла на пороге.

Возле моего стола, с испуганным видом разглядывая медный аппарат, стояла Лея.

Она услышала скрип двери и резко обернулась. Увидев меня, она вздрогнула, словно ее поймали на месте преступления.

— Кристен! Я… я тебя искала…

От неожиданности она неловко взмахнула рукой, зацепив длинным рукавом своего платья горячую медную трубку, идущую от котла. Равновесие аппарата, и без того шаткое, было нарушено. Тяжелый котел опасно накренился, готовый вот-вот рухнуть на пол и расплескать драгоценное, кипящее содержимое.

Я не думала. Я бросилась вперед, инстинктивно пытаясь спасти свое творение. Я успела подхватить раскаленный медный куб обеими руками, с трудом удерживая его вес и возвращая на место.

Аппарат был спасен.

— С-с-с-ш-ш… — я отдернула руки, и из горла вырвалось сдавленное шипение.

Боль была ослепляющей. Все звуки мира свелись к оглушительному реву в ушах, а все ощущения — к нестерпимому жару, вцепившемуся в мои ладони. На белой коже мгновенно вздулись уродливые пузыри, и я с трудом сдержала крик, закусив до боли губу. Мои руки. Мой единственный инструмент, моя единственная надежда на спасение — теперь были бесполезны.

— О, Боги! Кристен! Твои руки!

Испуганный возглас Леи вырвал меня из пелены боли. Она подскочила ко мне, ее лицо было искажено ужасом.

— Прости! Я не хотела, я клянусь! Я просто… я хотела поговорить, извиниться за вчерашнее… Я не знала, что он такой горячий!

Ее причитания были как жужжание назойливой мухи. Мне было все равно, чего она хотела. Она вторглась в мое единственное убежище. Она разрушила все.

— Убирайся, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, качая головой. Боль была такой сильной, что перед глазами плыли темные пятна. — Просто… убирайся отсюда. Вон!

Моя злость, кажется, напугала ее больше, чем вид моих ожогов. Она отшатнулась, ее глаза наполнились слезами, и, всхлипнув, она выбежала из сарая.

Я осталась одна, беспомощно глядя на свои изуродованные руки. Что теперь? Я не могла даже прикоснуться к чему-либо. Я не могла закончить работу. Я была в ловушке.

Через несколько минут дверь снова распахнулась. На пороге стояла Герта. За ее спиной маячила бледная тень Леи. Взгляд кормилицы скользнул по моим рукам, затем обвел сарай — перегонный аппарат, разложенные на столе ингредиенты, склянки для масел. Ее лицо стало суровым, как у судьи.

— Великие Светлые… Миледи, что же вы наделали…

Она решительно вошла внутрь, подошла ко мне и осторожно, едва касаясь, взяла мое запястье, чтобы рассмотреть ожоги.

— Это нужно немедленно обработать. Сами вы не справитесь.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было жалости. Только мрачная констатация факта.

— Нужно звать лекаря. И лорд… лорд Арден должен об этом узнать.

Герта действовала быстро и решительно. Она тут же отправила окаменевшую от ужаса Лею за холодной водой и чистыми тряпками, а сама помогла мне сесть на старый ящик, не давая дотронуться до чего-либо обожженными руками. Боль пульсировала от ладоней к плечам, и я с трудом удерживала сознание.

Я не знала, сколько прошло времени, но скоро в дверном проеме сарая появилась высокая темная фигура, и мое сердце сжалось от страха. За спиной Дамиана семенил старик-лекарь со своим чемоданчиком.

Дамиан вошел внутрь. Его взгляд сначала упал на мои руки, которые Герта как раз поливала холодной водой, а затем медленно, с убийственной дотошностью обвел все помещение. Он увидел перегонный аппарат, который все еще источал тонкий аромат жасмина. Увидел разложенные ингредиенты, заботливо расставленные склянки, готовое мыло. Его лицо превратилось в ледяную маску, но в глубине глаз полыхал гнев.

Он проигнорировал всех. Подошел прямо ко мне и опустился на одно колено, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Объясни, — приказал он одним словом.

— Я работала, — только и смогла выдавить я и сжать губы.

— Я вижу, — его голос был тихим и оттого еще более угрожающим. — Я разрешил тебе причуду, Кристен, а не алхимическую лабораторию.

Пока лекарь разворачивал свои инструменты и доставал мази, Дамиан поднялся и подошел к столу. Он взял в руки склянку с парой капель жасминового масла. Понюхал. Его челюсти сжались так, что на щеке заходили желваки.

— Я же сказал тебе, — прошипел он, поворачиваясь ко мне. — Забыть про эти цветы.

Лекарь принялся за работу. Он осторожно смазывал мои ожоги густой, холодной мазью, и я шипела от боли. Дамиан молча наблюдал за каждым моим движением. Когда лекарь закончил и туго забинтовал мои ладони, превратив их в две бесполезные белые культи, он вынес свой вердикт:

— Полный покой. Никакой работы руками как минимум неделю. Иначе останутся шрамы.

— Я прослежу, — ледяным тоном ответил Дамиан. Он кивком отпустил лекаря и Герту, которая увела за собой все еще бледную Лею.

Мы остались одни в моем разгромленном святилище.

— Завтра этот сарай заколотят, — произнес он, и его слова прозвучали как приговор. — Ты будешь сидеть в своих покоях, пока лекарь не разрешит тебе выходить. А все твои… игрушки, — он обвел взглядом плоды моих трудов, — будут уничтожены.

Он лишал меня всего. Моей единственной надежды. Моего плана. Моей свободы.

— Зачем? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

Он остановился у самого выхода. Не поворачиваясь, он бросил через плечо фразу, которая окончательно впечатала меня в пол.

— Потому что ты моя. И все, что ты делаешь, — тоже мое. А я не позволяю своим вещам причинять себе вред.