Глава 2.3

Так я и лежала. Время стекало по мне, как густой липкий мед. Я проваливалась то в полусон, то в панику, то в глухую пустоту.

Кто‑то ходил, приходил, уходил, разговаривал и даже смеялся. Мне было все равно. Я лежала в каком‑то забытье, словно проваливалась в мягкую вату, и только тяжелое дыхание напоминало, что я еще жива. Каждый вдох давался с трудом, как будто легкие сопротивлялись самой идее существовать в мире, где меня бросили… то ли для проверки, то ли насовсем.

Перед внутренним взором бесконечной лентой мелькал наш бурный роман с Рамиром. Моим чудесным, золотым, единственным… Возлюбленным, которого, возможно, я больше никогда не увижу. Каждое воспоминание резало... не сладостью, как раньше, а острой болью, будто стеклом вскрывали старые раны.

Ах, как неожиданно все началось.

Я выучилась на повара‑кондитера и сразу после училища устроилась работать в обычное, самое простое кафе. Вечером, усталая, пахнущая ванилью и жаром плиты, я стояла у стойки и думала, что жизнь — бесконечный бег по кругу: тесто, начинка, выпечка… снова тесто.

Тогда мне казалось, что одиночество — просто фон моей жизни, как запах карамели, въевшийся в кожу. Пока однажды одному клиенту не понравился приготовленный мною стейк.

Не просто понравился, а он попросил меня выйти. Долго нахваливал. Я смущалась, краснела, не понимала, зачем ему это. Не часто такие клиенты приходят.

А потом… потом он целую неделю присылал цветы. Каждый день по букету.

Затем явился лично и пригласил в дорогой ресторан «протестировать качество блюд». Впервые кто‑то рассматривал меня как чудо, а не как часть интерьера.

Так и начался наш бурный роман.

Рамир осыпал меня вниманием, подарками. Телефон буквально взрывался сообщениями: «Как ты?», «Поела?», «Мне важно знать, что у тебя все хорошо». Я была очарована. Ослеплена. Каждое сообщение казалось маленькой каплей любви. Я собирала их, как ребенок собирает стеклянные бусины.

Но больше всего меня поразило другое: Рамир никогда не переходил грань дозволенного. Держался аккуратно, вежливо, сдержанно. Объяснял, что воспитан старомодно. Что девушка до свадьбы — святыня. Что прикасаться к ней он имеет право только после обряда.

Меня это пугало и… покоряло. Я думала: вот он — мужчина, которому можно доверить сердце. А теперь это же воспоминание жгло, будто оголенная проводка касалась груди изнутри.

Предложение он сделал примерно через месяц после нашей первой встречи.

— Я хочу на тебе жениться. Только… я мечтаю об особенной свадьбе, — сказал он тогда, беря меня за руки.

Его ладони были теплыми, надежными. Я помнила это ощущение слишком ясно. И от того, что сейчас меня никто не держит, становилось еще больнее.

Он признался, что поклонник средневековья. Предложил зарегистрировать брак в «реконструкционном месте», на ролевой выездной церемонии регистрации. Поучаствовать в спектакле с красивым антуражем и при этом получить настоящие документы из ЗАГСа.

Я согласилась сразу. Терять нечего: я — сирота, живу в общежитии. Судьба наконец‑то улыбнулась мне. Как же глупо-сладко я тогда верила… А теперь эта вера, как сахарная вата под дождем, таяла прямо в руках.

Это был шанс начать новую жизнь. Без одиночества.

Помню, я вышла из номера дорогущего загородного отеля вся нарядная, в свадебном платье, которое он выбрал сам. Сердце прыгало в груди, будто я впервые шла на свидание. Сейчас же сердце не прыгало — оно висело в груди тяжелым камнем, едва шевелясь.

Рамир улыбнулся, подошел ко мне и вдруг… завязал мне глаза. Теплая шелковистая ткань коснулась щек, и я невольно замерла.

— Доверься мне, — прошептал он.

Эти два слова эхом отдавались теперь внутри: но уже не обещанием, а издевательским шорохом обманутых надежд.

Он долго вел меня, минут десять точно. Мои каблучки постукивали по мрамору, затем по плитке, потом по чему‑то мягкому, как ковер. Я слышала только его дыхание и хруст гравия под ногами.

Наконец Рамир остановился, развязал ленту. Я открыла глаза и ахнула.

Мы стояли на зеленом лугу. Трава колыхалась от легкого ветерка, пахло полевыми цветами и солнцем. Рядом стояла лакированная черная карета, будто из сказки, а перед ней били копытами две белые лошади.

Я была восхищена. Никто и никогда для меня не делал ничего подобного. Теперь же это воспоминание кололо ножом.

Рамир подошел к кучеру, взял из его рук небольшой красный саквояж и поставил внутрь кареты.

— Что это? — спросила я, коснувшись ручки саквояжа.

— Позже. После свадьбы ты обязательно узнаешь, — он улыбнулся, намекая на подарок.

Карета ехала по лесной дороге минут двадцать. Колеса тряслись на корнях, пахло смолой и пряным лесным ароматом.

Рамир вынул из внутреннего кармана небольшой конверт.

— Вот твои «игровые» документы, — сказал он. — Церемония начнется скоро.

Он точно меня любит. Я уверена. Повторяла я это, как заклинание, потому что если перестану, то рухну.

Все происходящее сейчас — лишь испытания, часть постановки, которую он сам объяснил заранее: «иногда проверяют сердца, чтобы быть уверенным в выборе». Я не сдамся. Я пройду проверку любви испытаниями. Я его дождусь.

Я открыла глаза — кругом была темнота. Лишь луна светила в окно. Звуки тоже вернулись. Доносилось тихое сопение с верхних кроватей и прерывистые всхлипы со стороны Лизы.

Мне ужасно хотелось в туалет.

Я села, опустила ноги на пол. Туфель не было. Вместо них стояли обычные черные пластиковые тапочки. Я взяла один, перевернула.

«Made in China», — гласила знакомая надпись на подошве. Из Китая, значит.

Я хмыкнула.

Вот и ответ нашелся. Ой, вруны несчастные! В Камилоне они находятся. Никакой это не другой мир. Хотят, чтобы я в их спектакль поверила? Нет.