Глава 13.6

В каморке было сумрачно, свет пробивался лишь сквозь маленькое грязное окошко под самым потолком. Теснота давила: низкий потолок, узкая кровать, стенки так близко, что давят одним своим видом.

Я скинула руку Ивира и развернулась лицом к нему. Волосы упали на глаза, я раздраженно стряхнула их и испепелила его взглядом.

— Ты чего ко мне ночью подлез? — прошипела я.

Он зевнул, как ни в чем не бывало, и честно ответил:

— Замерз, вот и прижался. Никаких поползновений не было. Даже не думай.

От этих слов внутри что‑то неприятно кольнуло. Вроде правильно сказал… а все равно обидно. Слишком быстро уверил, что «никаких поползновений».

Я фыркнула и махнула рукой.

— И ладно. Черт с тобой.

Чтобы скрыть вспышку нелепого разочарования, уткнулась в одеяло, но все еще косилась на него.

— Штаны хотя бы на ночь не снимай, — пробурчала я.

— Сама же велела снять! Грязные они. Куда в таких портках в кровать к даме лезть? — возмутился он так искренне, как будто я обидела его честь.

Я поджала губы, пытаясь сохранить суровый вид. Но предательская улыбка все равно вылезла на лицо.

Ивир это заметил. Его глаза чуть прищурились, будто он одержал маленькую победу.

Ну и пусть.

Мне почему‑то стало теплее в этой тесной каморке.

Я отвернулась, давая ему понять, что разговор окончен. Он оделся первым и быстро вышел. Дверь хлипко дрогнула в косяке. Я поднялась с кровати, чувствуя, как туника неприятно липнет к бокам после тревожного сна. Переоделась и привела себя в порядок как могла в этом тесном пространстве: встряхнула волосы, пригладила платье, заправила выбившиеся пряди.

Пахло древесной пылью, прогорклым маслом лампадки и... запахом навоза, который пробрался в воздух с одежды Ивира. Я сморщила нос и вышла, направляясь на кухню.

Ну и рань! Раннее некуда. Я чувствовала себя настоящим зомби.

А вот Микана — нет. Хозяйка бодро летала по кухне, как курица, за которой гналось стадо петухов. Откуда у нее столько энергии, если полночи мужа ублажала? Или он ее? При воспоминании о вчерашнем застенном концерте щеки снова вспыхнули жарким огнем.

Ивир сидел за столом и активно орудовал ложкой. Он поедал кашу так, словно ему еще мир идти спасать. Калия благоразумно стояла подальше: вонь от его одежды все еще была убийственной.

— Откуда у тебя шрамы? — внезапно спросила Микана, глядя прямо на Ивира.

Ложка замерла у него в руке. Он сглотнул, побледнел и тихо ответил:

— В детстве под повозку попал.

Слова были спокойные, но голос… голос дрогнул так, что у меня в солнечном сплетении что‑то стянулось. Казалось, что еще чуть‑чуть, и он заплачет. Но он сдержался. Сжал челюсть. Отвел взгляд.

Хозяйка замолчала. Калия тоже. В кухне стало так тихо, что я слышала, как булькает каша в горшке.

Ивир быстро проглотил остатки каши, поставил миску и почти сбежал из кухни.

Я провожала его взглядом, внутри шевельнулась смесь жалости, тревоги и раздраженного желания его догнать.

Микана хмыкнула, будто отгоняла слова, которые так и не сказала.

Я вдохнула резкий запах вареной крупы и старого кирпичного очага, чтобы унять дрожь в пальцах. Жалко парня.

Микана кивнула на чистые металлические ведра, стоящие в углу кухни. Сама схватила одно так ловко, будто родилась с ведром под рукой.

— Бери, — скомандовала она.

Я взяла второе. Калия, едва взглянув на мать, послушно взяла третье.

Мы вышли во двор и направились к хлеву. Я толкнула дверь локтем, и меня сразу обдало густым запахом навоза, теплым, липким, почти осязаемым. Нос взвыл, глаза защипало, а волосы будто впитали этот аромат навсегда. Скоро я буду пахнуть как Ивир.

Хлев оказался длинным, с двумя выходами по краям. Одну половину занимали ламвы: большие, косматые, жующие солому с задумчивым видом философов. Другая половина была почти пустой. Лишь два коня фыркали и били копытами.

Микана и Калия взяли по низкой табуретке. Глядя на них, я схватила такую же.

Каждая из них встала перед ламвой и поддернула подол платья, запихивая его за пояс. Я повторила. Подол тут же завернулся криво, часть осталась висеть, опасно колыхаясь над грязным полом.

Они сели. Я — тоже. Где‑то над ухом назойливо зажужжала жирная муха.

Хозяйка и ее дочь подставили ведра под вымя животных и принялись доить с ловкостью, от которой мне стало не по себе. Их руки работали так быстро и уверенно, будто они занимались этим с самого рождения.

Упс. Мой мозг завис.

Я сидела, глядя на вымя ламвы так, словно передо мной был загадочный артефакт, который надо активировать заклинанием. Животное повернуло голову и посмотрело на меня с презрением: ну что, начинай уже, бездарь человеческая.

— Что смотришь? Дои! — крикнула Микана.

— Я не умею, — честно ответила я.

Хозяйка прищурилась:

— Ты ж с фермы! Чего не умеешь?

— Маменька меня берегла… — на ходу соврала я.

— С чего бы это? — скептически протянула Микана и глянула на дочь, которая уже наполняла ведро ровной струей.

— Я болезненная была в детстве, — продолжила я врать самым невинным тоном. — Лекарь запретил на улицу выходить. Но дома я все делала!

Я замерла. Даже дышать перестала. Ждала вердикта.

Микана хмыкнула:

— Ну и в хлеву тогда научишься…

Она подошла и показала, как аккуратно выжимать соски: не дергать, а мягко надавливать, чтобы молоко стекало ровной струей и чтобы ламва не взвыла от боли.

Я попыталась повторить. Получилось плохо. Ведро звенело от жалких капель, а бедная ламва издала звук, похожий на жалобное подвывание собаки.

— Прости, прости… — зашептала я животному. — Я стараюсь! Правда!

Ламва глядела на меня так, будто мысленно писала жалобу в Совет животноводов.

Муха жужжала прямо над ухом, запах навоза въедался в волосы, руки тянуло от непривычного движения, а я сидела на крохотной табуретке в этом хлеву, мучая безвинное животное.

Добро пожаловать в новую жизнь, Даша. Теперь ты еще и доярка!