Глава 17.

Ветер усиливается к вечеру. Я стою во дворе с корзиной, полной высохшего на солнце белья, и чувствую, как очередной порыв ударяет в лицо, принося с собой не только пыль, но и влагу. Я шиплю сквозь зубы.

— Ну давай, ещё и дождь, чего уж там…

Секунду спустя слышен хруст. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как старая рама теплицы дергается в петле, потом с треском отрывается. Стекло вылетает и разбивается внизу, будто выстрел. Калитка во дворе с жалобным скрипом ударяется о забор и тут же провисает — одна петля просто отваливается.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — говорю я в пустоту.

Чип стоит рядом — ну как стоит, катается туда-сюда, будто от этого может стать менее бесполезным.

— Бэлль… ты не ушиблась? Я бы помог, если бы… ну, ты знаешь.

— Знаю. Всё нормально, малыш. Лучше б у меня гвозди были волшебные, чем мебель.

Он издает скрип, словно вздыхает, а я тем временем подхожу к теплице. Одна стена почти выломана, остальное держится на честном слове. Я даже боюсь дышать — кажется, что если вдохну глубже, всё окончательно рухнет.

И тут сзади я слышу медленные, тяжелые шаги и замираю, потому что узнаю их.

— Сломалось? — спрашивает Чудовище. Стоит в проходе из конюшни, в тени, с опущенными плечами. Как всегда, смотрит будто с укором. Будто это я виновата, что у нас тут ураганы.

— Нет, я просто решила устроить локальный апокалипсис, — бурчу я. — Конечно, сломалось. Ветер.

Он смотрит на теплицу, моргает. Подходит ближе, и я буквально чувствую злость, обиду. На что, спрашивается? У меня тут всё сломалось, это мне надо на замок обижаться. Ребенок, блин.

— Я могу помочь, — говорит он, неуверенно.

— Можешь — бери ставню и придержи. Я принесу молоток.

И к моему удивлению — делает. Молча, как будто наконец понял, что ворчанием делу не поможешь. Мы вешаем ставню, закрепляем кусок фанеры, потом ещё одну доску — всё это под мой едкий комментарий про лапы, дождь и отсутствие хоть каких-то строительных навыков.

Он в какой-то момент бурчит, что у него лапы, а не руки. Я отвечаю, что если бы хотел, давно бы научился.

Он уходит. Не хлопает дверью. Вот это уже прогресс.

Я возвращаюсь на кухню уже почти в темноте. Запах хлеба заполняет воздух. Повариха испекла его сама — молодец. Я киваю ей, и она, кажется, радуется. Это даже трогательно: огромный чайник с лицом хозяйки старого трактира радуется, когда его хвалят за хлеб. Вернее, её, конечно. Ах, ирония жизни. Благо, муку я все-таки нашла, целых полмешка. То ли в первый раз плохо искала, то ли Волшебница над нами сжалилась. Первое - более вероятно.

Я сажусь у окна и решаю попить чаю, просто чтобы успокоиться и выдохнуть. Чинить калитки, конечно, не моя специализация, так что я устала.

От самокопания меня отрывает громкий и настойчивый стук в дверь.

Я вздрагиваю, озираясь. Повариха тут же прячется и делает вид, что её нет. Молодец. Я подхожу к двери осторожно — и только потом узнаю голос:

— Я, как и обещал. С картошкой.

Это Анри де Гастон. Стоит с корзиной в руках и всё такой же спокойный, уверенный. Без маски, как мне думается. Я себе такой роскоши позволить не могу.

А у него вообще всё лицо — как открытая книга. Может, именно поэтому мне рядом с ним спокойно. Не нужно угадывать, что он думает. Догадываться. Скрывать. Молчать.

Ну вот совсем не таким должен быть главный злодей. Вообще не таким.

Вспоминаю примерно, что Гастон из мультика был самовлюбленным, злым, говорил, что женщине не надо читать, ведь потом она начнет еще и думать.

Хотя, вот конкретно эта фраза могла быть вполне выдернута из контекста или дополнена вот эти “еще и думать”. Анри мог сказать это настоящей Бэлль, что-то вроде “заканчивай уже читать и мечтать, начинай думать головой, помоги отцу, наконец”. Ведь она и правда, судя по всему, уходила в мир книг и ни о чем больше не думала. А местное средневековье – штука сложная и делать так могла бы какая-нибудь графиня, например, но точно не простолюдинка.

— А я как раз ужин придумала. Заходи, — говорю я, вынырнув из мыслей и делая шаг в сторону.

Он проходит внутрь, оглядывается, ставит корзину.

— Ты выглядишь уставшей, — говорит.

— О, спасибо за комплимент, – хмыкаю я. – Теплицу ветром унесло, калитку буквально вырвало. Самое то для светлого вечера.

Он усмехается, развязывает тряпицу в корзинке, достаёт картошку. Берёт нож, оставленный на столе и начинает эту самую картошку чистить, как будто это самое обычное дело. Я даже не сразу могу совладать с лицом.

Что ж. Я ставлю воду, достаю лук и муку. Знаю, что он на меня смотрит, но молчит. И мне это, кажется, нравится.

— А что ты планируешь готовить? — спрашивает наконец. – Я думал, просто картошку сварим.

— О, нет, есть штука получше! Варениками называется.

— Что это?

– Ну… Тесто снаружи, а внутри картошка с жареным луком. А потом их надо сварить.

– Ты умеешь месить тесто? – удивление на лице Анри даже немного радует. – Мне казалось, ты только книгами интересуешся.

— Не только. Да ладно, – хмыкаю я. – Капитан боится настоящей еды?

Он усмехается. Смотрит, как я замешиваю тесто, как режу лук. Больше пока не помогает, просто находится рядом, наблюдает. А я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Что, пока он тут, мне не нужно быть тётей Бэллой, которая всё порешает, не нужно скрывать, что я устала. Что я боюсь, что однажды придут люди с вилами и всё это рухнет, как та самая старая калитка. Или что я сама стану мебелью. Частью замка, как в кино о пиратах, где каждый стал частью корабля, оброс ракушками … Я тут максимум пылью обрасту и, возможно, плесенью. Но, если вдуматься, это достойно фильмов ужасов – старая, понемногу разваливающаяся мебель, сохранившаяся часть разума

Но сейчас не об этом, в том-то и дело. Сейчас я могу просто лепить вареники и больше не думать ни о чем.

И я их леплю, поглядывая на Гастона, а потом кладу в кипящую воду.

— Спасибо, что пришёл, — говорю тихо. — И за картошку тоже.

— Без проблем, — отвечает он. — Если захочешь, могу и молоток в следующий раз принести. Может еще что сломается.

— Главное, удочку не забудь, – улыбаюсь я в ответ. – У нас с тобой ещё соревнование, помнишь?

— Помню, — кивает он. — Я соревноваться хоть каждый день. Главное, ведь, с кем соревноваться.

И в этой фразе что-то есть. Что-то мягкое и теплое. Интересно. Ему нравилась та Бэлль, он к ней, как я понимаю, сватался, а потом ничего не вышло. А вот эта Бэлль, которая теперь я, нравится ему больше или нет?

Вскоре я вижу, что вареники готовы. Я посыпаю их жареным луком, как учила бабушка когда-то, в прошлой жизни и мы садимся есть. К вареникам нет сметаны, как я любила раньше, но они и так очень хороши. Домашние. Продукты тут совсем другие, в них очень много вкуса.

Я перевожу взгляд на Гастона, который это замечает и улыбается.

– А хороши эти твои вареники, – кивает он.

– Неплохи. Но, главное, с кем их есть, – хмыкаю я, поймав его растерянный взгляд с искоркой понимания. Ну да, ты мне, кажется, нравишься, здоровяк. Люди меняются, а если в них попадает душа попаданки-милфы, то уж и подавно. Ну а что? Хорошо ведь. Напротив меня сидит красавчик и ест мои вареники. А мне с ним тепло и под ребрами где-то щекочет приятное предчувствие.

Этого, может быть, пока вполне достаточно.