16

Я медленно, очень медленно подняла руку и коснулась кончиками пальцев горящей щеки. Боль была резкой, унизительной. Я повернула голову и посмотрела на женщину. По-настоящему посмотрела. Лицо, испещренное сеткой мелких морщин у глаз и рта, поджатые в ниточку бескровные губы, выцветшие глаза, в которых плескалась не просто ярость, а застарелая, горькая боль. Лицо человека, привыкшего повелевать и потерявшего все.

В детдоме меня били часто. Воспитательницы — за дерзость, девчонки — за то, что не хотела быть в их стае. Первое время я терпела. Ревела в подушку, пока никто не видит, сбегала на задний двор и там, размазывая сопли по лицу, давала волю слезам. А потом что-то сломалось. Или, наоборот, выковалось из стали. Детдом выбил из меня слезы и научил одному простому правилу: бьют — бей в ответ. Сильнее. Жестче. Туда, где больнее всего. Деревянная табуретка отлично сбивает с ног зарвавшуюся тетку. Горсть песка, брошенная в глаза, заставляет визжать и разбегаться целую толпу. А острый каблук-шпилька, если правильно приложиться, способен пробить не только мужской ботинок, но и лоб сильному мужику, если тот захочет вбить в тебя покорность кулаками.

Я уже давно не жертва. И никогда ею не буду. Вэйзор это понял, когда я так и не согласилась на его требования работать с заговорщиками. Уж если подобными пытками меня не проняло, то кто заставит проигнорировать насилие сейчас?

Моя рука взметнулась в воздух с молниеносной скоростью. Звук пощечины получился сочным, смачным, оглушающим. Он эхом пронесся по роскошной комнате.

Женщина ахнула, схватившись за щеку. На ее лице отразилось такое искреннее, такое детское изумление, будто я только что плюнула в лицо императрице. Но простите, а кто тут у нас императрица?

— Ты… — просипела она, глядя на меня так, словно я была грязным насекомым.

— Я, — ледяным тоном подтвердила я, делая шаг вперед. — А теперь слушай сюда, скорбящая вдова. Попробуешь поднять на меня руку еще раз — я тебе их обе переломаю. Лично. А потом позабочусь, чтобы остаток своих дней ты провела в самой глубокой и сырой темнице этой империи. И твой мертвый муженек тебе явно не поможет.

Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Понятия не имею, какими полномочиями я здесь обладаю. Но я говорила так, словно за моей спиной стояла вся имперская гвардия. И, судя по тому, как побледнело ее лицо, она мне поверила.

— Ты за это заплатишь, дрянь! — выплюнула она, но отступила.

Затем она развернулась и, чеканя каждый шаг, вылетела из моих покоев, громко хлопнув дверью.

Я осталась одна, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Адреналин гудел в ушах.

Ну что ж. Добро пожаловать во дворец, Марина. Первый день, а у тебя уже есть личный враг. Теперь придется не просто ходить и оглядываться, но и спать с открытыми глазами.

Я еще не успела до конца отдышаться, как в дверь моих покоев деликатно постучали.

— Войдите, — выдохнула я напряженно.

В комнату впорхнула невысокая, круглолицая женщина лет пятидесяти, вся увешанная сантиметровыми лентами, подушечками для иголок и свертками ткани. Ее щеки горели румянцем, а маленькие глазки-бусинки светились неуемным любопытством.

— Леди Селеста, какая честь! Ах, какая честь! Его величество велел немедленно снять с вас мерки для нового гардероба! Сказал, все самое лучшее! Шелк, бархат, кружева из-за южных морей! Вы будете сиять, сиять как звезда! — тараторила она, семеня ко мне и разворачивая на ходу один из свертков. — Начнем с домашнего платья, легкого, как перышко, но элегантного, чтобы его величество… Ох, боги!

Ее щебет оборвался на полуслове. Она подошла почти вплотную, и ее профессиональный взгляд, до этого оценивавший мою фигуру, замер на моем лице. Улыбка сползла с ее губ.

— Деточка, да что же это с вашим личиком? Эти старые синяки… — ее голос упал до испуганного шепота, а пухлый палец робко ткнул в сторону моей щеки, не решаясь коснуться. — А это? Пятипалая печать… Это же совсем свежее! Кто посмел?!

Новые арты постараюсь добавить сегодня вечером) Спасибо за вашу поддержку, вы меня очень вдохновляете