Глава 1. Грохот вместо приговора

- Подписывать не буду.

Голос за дверью принадлежал мужчине, который привык, что после этих слов разговор заканчивается. Низкий, негромкий, без раздражения. Я не знала, что именно он отказался подписать, зато очень хорошо чувствовала железо на левом запястье.

Короткая цепь уходила к кольцу в стене. Я сидела на узкой койке в комнате, где помещались еще стол, умывальник и шкаф с пузырьками. Свет из высокого окна ложился на пол мутным прямоугольником. На мне было темное шерстяное платье, застегнутое под горло, и белый передник с бурым пятном возле кармана. Голова болела так, словно внутри черепа перекатывали тяжелый шар.

- Герман Алексеевич, перевод назначен на сегодня, - ответил другой мужчина. - Арестованная должна быть в губернской тюрьме до вечернего поезда. У меня распоряжение следователя.

- У вас распоряжение на перевод живого человека. Варвара едва стоит.

Варвара.

Имя отозвалось внутри чужим испугом и больше ничем.

Я подняла правую руку. Узкие пальцы, короткие ногти, желтоватый след на коже большого пальца. На левом предплечье виднелось старое гладкое пятно от химического ожога. Руки врача, но не мои. Мои были шире, с узлом на среднем пальце и тонким белым шрамом после разбитой ампулы.

Последним настоящим воспоминанием был не этот кабинет. Красная лампа над дверью операционной. Дым, который шел из вентиляционной решетки. Ординатор Лешка, пытавшийся вернуться за телефоном, пока мы выводили больного с наружным фиксатором. Я вытолкнула его к лестнице, вернулась перекрыть кислород и услышала, как над головой ломается перекрытие.

Сорок девять лет. Александра Багрецова. Хирург-травматолог. Если это был сон перед смертью, мой мозг выбрал для него слишком убедительную боль в запястье.

За дверью пристав кашлянул.

- Ваша супруга обвиняется не в краже кошелька. После операции умер ваш родной брат. Пропали лекарства. Нашлись деньги. Хотите оставить ее здесь, в двух шагах от аптеки?

Несколько секунд никто не отвечал.

- Я помню, в чем ее обвиняют.

Теперь в голосе Германа было нечто хуже гнева. Усталость человека, который повторял это самому себе много месяцев.

Я осторожно встала. Комната качнулась, но не слишком сильно. Тело было моложе моего, истощенное и обезвоженное. Правое запястье отзывалось тупой болью, будто его недавно выворачивали. Под платьем обнаружились нормальное белье, корсет без чрезмерной затяжки и чулки. На ногах стояли шнурованные ботинки. Никакой мистической подсказки, только практические сведения.

На столе лежал лист, прижатый чернильницей. Я дотянулась до него цепью.

«Врач Варвара Сергеевна Нагорина-Корженевская...»

Дальше шли слова «небрежение», «смерть Кирилла Алексеевича», «карболовая кислота» и «домашнее содержание под надзором». Буквы расплывались. Возле чернильницы лежали круглые очки в тонкой оправе. Я надела их, и строки собрались в резкую картинку.

Варвара была близорука. Варвара была врачом. Варвара была женой мужчины за дверью и обвинялась в смерти его брата.

Начало не обещало спокойной практики.

- Поезд уйдет без нее, - произнес Герман. - До осмотра врача.

- Заводской доктор в Нижнем, - возразил пристав. - Вернется только завтра.

Я открыла рот, собираясь сообщить, что осмотр могу провести сама, и в этот момент мир ударил меня в грудь.

Сначала пришел низкий толчок. Стекла выгнулись, шкаф подпрыгнул у стены. Потом снаружи рявкнуло так, что звук не поместился в ушах. Окно лопнуло внутрь. Я успела закрыть лицо локтем, а спиной врезалась в койку. По комнате пронеслись мелкие осколки, пузырьки попадали с полок.

Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Пристав в сером мундире держался за косяк. Второй мужчина был выше, в темном рабочем сюртуке без пальто. Лицо с резкими скулами показалось знакомым не памяти, а телу: сердце ударило часто и болезненно, дыхание сбилось.

Герман Корженевский.

Он посмотрел на меня только один раз, быстро проверяя, ранена ли. Затем повернулся к окну. За кирпичными корпусами поднимался черный дым.

- Прокатный, - сказал он.

Во дворе завыл заводской гудок. Не размеренно, а короткими рваными толчками.

Герман уже бежал по коридору. Пристав выругался и бросился следом, забыв, что цепь на моем запястье осталась пристегнутой к стене.

- Эй! - крикнула я.

Никто не вернулся.

Я дернула цепь. Кольцо сидело глубоко, замок был цел. На полу возле двери валялась связка ключей, выпавшая у пристава, но до нее не хватало ладони. Я стащила с койки простыню, скрутила край и бросила. Со второй попытки ткань накрыла ключи. Медленно подтянула их к себе.

Третий ключ открыл браслет.

Я не успела решить, куда идти. Из приемной донесся крик:

- Носилки сюда! Живее!

По коридору протопали сапоги. Двери хлопнули, заговорили сразу несколько человек. Запах дыма стал гуще, к нему примешались жженая ткань и кровь.

Память тела знала дорогу. Я вышла из комнаты, миновала лестницу и оказалась в просторной приемной с длинной деревянной скамьей. На столе сидел молодой рабочий, прижимая ладонь к рассеченному лбу. Женщина в сером платье перевязывала ему голову, а худой фельдшер пытался одновременно открыть шкаф и спросить имя у мужчины на носилках.

Носилки поставили на пол. У пострадавшего была бледная, влажная кожа. Штанина на правом бедре быстро темнела. Кровь уже собралась лужей под брезентом.

- На стол его, - приказала женщина в сером.

- Не поднимайте, - сказала я.

Все обернулись.

Женщина застыла с бинтом в руках. Лицо у нее было широкое, спокойное, волосы убраны под белый платок.

- Варвара Сергеевна?

- Как вас зовут?

- Ульяна Матвеевна.

- Ульяна Матвеевна, принесите жгут. Если нет резинового, ремень и деревянную палочку. Данила, вы фельдшер?

Худой юноша кивнул.

- Тогда перестаньте открывать шкаф и прижмите артерию вот здесь.

Я опустилась возле носилок, провела пальцами по внутренней поверхности бедра выше раны и надавила. Кровь пошла медленнее. Данила побелел, но сел рядом и заменил мою руку.

- Сильнее. Вы ему синяк оставите, не более. Ослабите сейчас - он умрет.

- Вы под арестом, - сказал пристав с порога.

Он вернулся без фуражки, с серой пылью на плечах. В руке держал второй браслет.

- Прекрасно. Арестуете после того, как поможете снять сапог.

- Я не...

- Тогда не мешайте.

Ульяна принесла ремень. Мы затянули его высоко на бедре. Время наложения записать было не на чем, поэтому я попросила Данилу громко повторить минуту по настенным часам и велела Ульяне написать углем прямо на брезенте.

Рабочий застонал и открыл глаза.

- Захар... там ребята...

- Захар жив, - отозвался носильщик, хотя я видела, что он понятия не имеет. - Лежи, Степан.

Следующие носилки внесли раньше, чем мы закончили. На них лежал мальчишка лет шестнадцати. Он дышал часто, втягивая ямку над ключицами. Рубаха на груди была цела, но левая половина грудной клетки двигалась слабее.

За ним привели женщину с обожженными руками и мужчину, который шел сам, повторяя, что ничего не видит. Еще двоих положили возле стены. Приемная за несколько минут стала тесной.

Я увидела знакомую опасность: люди помогали тому, кто громче кричал. Молчаливого мужчину с пепельно-серыми губами оставили сидеть на скамье, хотя он едва держал голову. Женщину с поверхностными ожогами пытались уложить на единственный свободный стол.

- Всем остановиться! - сказала я.

Голос вышел хриплым, но приемная притихла.

- Ульяна Матвеевна, найдите цветную ткань. Красную, желтую и любую темную. Данила, идете со мной. Тех, кто может ходить, во двор под навес. Не домой. Сначала осмотр.

- А мой муж? - закричала женщина возле двери. - Его в цехе придавило!

- Если его принесут, мы поможем. Сейчас отойдите, чтобы носилки прошли.

Она хотела спорить, но носильщики уже вносили следующего.

У этого мужчины правая кисть выглядела как раздавленная перчатка. Кожа была разорвана, между кровью и окалиной белело что-то похожее на кость. Он оставался в сознании и удерживал поврежденную руку здоровой.

- Павел Громов, - выдохнул носильщик. - Литейщик.

- Отрежьте, - сказал Павел. - Чего смотреть? Отрежьте к черту.

- Сначала посмотрю.

- Я видел такие руки.

- А я их лечила.

Он поднял на меня глаза. В них не было надежды, только недоверие к человеку, который обещает лишнюю боль.

Я проверила пульс на запястье. Слабый, но был. Два пальца оставались теплыми. Кровотечение шло не струей, а несколькими темными потоками.

- Шину. Влажную чистую ткань поверх раны, не затягивать, - сказала я Даниле. - И ничего не отрезать без меня.

- Варвара Сергеевна, операционная заперта, - сказала Ульяна. - Ключ у доктора Лисицкого.

- Второго нет?

- У господина Корженевского.

Будто услышав фамилию, Герман появился в дверях. Теперь сюртук был разорван на плече, на правой щеке тянулась сажа. Он поддерживал хромающего мастера и одновременно отдавал распоряжения носильщикам.

- В малой столовой развернуть койки. Лошадей со двора убрать, освободить подъезд. К прокатному никого без Захара Нечаева не пускать. Где Лисицкий?

- В Нижнем, - ответила Ульяна.

Герман увидел меня возле Павла.

Лицо изменилось едва заметно. Не удивление. Скорее подтверждение худшего ожидания.

- Почему она не заперта?

- Потому что у Степана была повреждена бедренная артерия, - сказала я. - Ключ от операционной у вас?

- Отойдите от Громова.

- Нет.

Пристав шагнул ко мне, но Герман поднял руку.

- Эта женщина погубила человека после операции.

В приемной стало тихо. Павел посмотрел сначала на мужа, потом на меня.

- Вашего брата, - добавил Герман. - Когда я велел не подпускать вас к больным, это не было просьбой.

Я выпрямилась. Колени дрожали от слабости нового тела, в висках стучало. Можно было отойти. Отдать Павла фельдшеру, явно не встречавшему открытую раздробленную кисть. Позволить Герману сохранить последовательность собственной ненависти.

На других носилках Степан начал метаться. Жгут держал кровь, но пульс на шее становился нитевидным. У мальчика с поврежденной грудью синели губы. В коридоре кричали, требуя места для новых пострадавших.

- У вас трое, которым операция нужна сейчас, - сказала я. - Степан истечет кровью, если сосуд не перевязать. Мальчик задохнется, если в груди скапливается воздух. Громов лишится кисти, если оставить в ране окалину и ждать до завтра.

- Данила окажет помощь.

Фельдшер вздрогнул, но промолчал.

- Данила может держать зажим и давать эфир под наблюдением. Оперировать он не может. Ульяна это знает. Вы тоже поймете, если посмотрите ему в лицо.

Герман посмотрел. Данила не опустил глаз, хотя по лбу у него тек пот.

- Я попробую, Герман Алексеевич, - сказал он. - Только троих... не сумею.

Снаружи снова загудели голоса. Во двор внесли человека, накрытого с головой. За ним еще двоих живых.

Я протянула руку.

- Дайте ключ.

Герман не двигался.

- Если вы считаете меня убийцей, поставьте пристава у стола. Смотрите сами. Записывайте каждое движение. Но решайте сейчас.

- Вы торгуетесь чужими жизнями.

- Нет. Я сообщаю вам их состояние.

Степан застонал тише. Это было хуже крика.

Я показала на него.

- Пять минут. Может быть, меньше. У этого мальчика времени немногим больше. Вы хозяин завода и муж женщины, которой не верите. Ни то ни другое не делает вас хирургом.

Герман медленно вынул из кармана связку. На одном ключе висела белая костяная пластинка.

- Ульяна Матвеевна, подготовьте операционную, - сказал он.

Ключ лег мне в ладонь.

- Оперировать будете вы, Варвара Сергеевна. Под конвоем.