Глава 2. Три цвета

Ключ повернулся, но дверь операционной не открылась.

- Разбухла после мытья, - сказала Ульяна и навалилась плечом.

Дверь подалась с сухим треском. Внутри обнаружились высокий стол, два шкафа, умывальник с медным баком и окно, выходившее на двор. Помещение было тесным, зато чистым. На полках стояли стеклянные банки с ватой и нитями, в эмалированном тазу лежали инструменты. Часть я узнала сразу. Зажимы, зонды, пила, изогнутые иглы. Часть выглядела так, будто ее ковал человек, который слышал об анатомии от соседа.

- Когда здесь последний раз оперировали? - спросила я.

- Варвара Сергеевна, вы же сами...

Ульяна осеклась.

- Считайте, что я проверяю вас.

Она посмотрела внимательно, без прежнего испуга.

- Три недели назад. Грыжу у грузчика. Доктор Лисицкий велел после все вымыть щелоком, инструменты кипятили.

- Хорошо. Кипятите снова. Двадцать минут после закипания. Стол протереть спиртом, если он есть. Окно закрыть, дверь держать закрытой. Данила, эфиром пользовались?

Фельдшер сглотнул.

- Давал доктору. Сам не вел.

- Сегодня поведете. Ульяна будет считать пульс. Если дыхание изменится, говорите сразу. Не пытайтесь казаться опытнее, чем вы есть.

Я тоже не имела права казаться опытнее доступного времени. В моей прежней операционной за чистотой следили фильтры, одноразовые наборы и люди, которые знали свои роли. Здесь пар из котла был надежнее красивой банки с надписью, а одна грязная рука могла перечеркнуть все, что я сделаю.

Степана внесли первым. Жгут затягивал бедро уже больше четверти часа. Мужчина был в сознании, но отвечал с задержкой. Кожа на лбу стала холодной. Крови он потерял много.

- Женат? - спросила я, пока Ульяна разрезала штанину.

- А то, - прошептал он. - Пять ртов дома. Не считая тещи.

- Тещу считать обязательно.

Уголок его рта дернулся. Это был не юмор ради остроумия. Мне нужно было понять, способен ли он слышать, и дать ему зацепиться за обычную жизнь.

- Как зовут жену?

- Дуня.

- Будете рассказывать Дуне, как спорили с врачом. Сейчас дышите спокойно.

Пристав остался возле двери. Герман стоял за его плечом и не входил, пока я не сказала:

- Раз вы намерены наблюдать, вымойте руки и держите лампу. Или отойдите.

- У меня есть люди для лампы.

- Ваши люди сейчас носят раненых.

Он снял сюртук, закатал рукава и подошел к умывальнику. Движения были уверенными, без демонстрации. Намылил кисти до предплечий, подождал, пока Ульяна польет воду из кувшина, и взял лампу. Пристав остался снаружи, явно решив, что хирургический стол охраняет лучше цепи.

Эфир подействовал неровно. Степан несколько раз закашлялся, дернул плечом, затем обмяк. Я ослабила жгут на несколько секунд, чтобы увидеть источник. Из глубины раны ударила алая струя.

- Зажим.

Данила подал не тот.

- Другой. С длинными губками. Вот этот.

Пальцы нового тела слушались хуже моих. Приходилось учитывать чуть меньшую длину кисти, непривычный угол запястья. Я не могла позволить себе злиться на это. Взяла сосуд, наложила лигатуру. Кровь перестала наполнять рану.

- Пульс? - спросила я.

- Частый, - сказала Ульяна. - Слабее стал.

- Данила, меньше эфира. Герман Алексеевич, лампу ниже, но не над простыней.

Он подчинился без спора. Свет лег в рану. Повреждение оказалось тяжелым, но чистым: осколок металла перерезал артерию и раздвинул мышцы, не раздробив кость. Мы промыли, убрали видимую окалину, перевязали сосуд. Крови вернуть было нечем. Оставались тепло, покой, вода маленькими порциями после пробуждения и надежда, которую нельзя обещать как результат.

Когда наложили последний шов, Герман спросил:

- Он выживет?

- Операцию пережил. Дальше зависит от потери крови, чистоты раны и того, чем его будут перевязывать.

- Это означает да или нет?

- Это означает, что я не знаю.

Он принял ответ, хотя не понравился. Степана перенесли в палату. Ульяна пошла готовить следующего, а я на несколько секунд прижалась ладонями к краю стола. В чужом теле дрожали мышцы спины. Перед глазами поплыли серые точки.

Герман поставил лампу.

- Вы сейчас упадете.

- Не сейчас.

- Это приказ организму?

- Просьба. Он пока не понял, что может отказать.

Он молча подал стакан воды. Я выпила половину и вернула. Благодарность за воду не означала примирения, но отказываться из принципа было бы глупо.

Во дворе стало еще теснее. Ульяна успела найти красную тесьму, желтую ленту от коробки и кусок черной шерсти. Я велела привязывать красную к тем, кому помощь требовалась немедленно, желтую к тем, кто мог ждать, черную к умершим и тем, чьи повреждения не оставляли шанса при наших средствах.

Слово «черная» вызвало крик.

- Вы его живого списали! - женщина в платке вцепилась в рукав Данилы. - Он же дышит!

На земле лежал мужчина с разрушенной нижней частью живота. Дышал он коротко, глаза оставались открытыми. Пульса на запястье не было. Каждая попытка перенести его усиливала кровотечение.

- Как его зовут? - спросила я.

- Федот. Муж мой.

Я опустилась рядом. Федот повернул голову на голос жены.

- У нас нет возможности остановить это кровотечение, - сказала я. - Если понесем его в операционную, он умрет там, а двое других не дождутся помощи.

- Так пусть ждут!

Кто-то из рабочих поддержал ее. По двору пошел гул. Люди видели цветные ленты и быстро поняли их смысл. Красная стала знаком ценности, черная казалась приговором по бедности или знакомству.

Герман вышел на ступени.

- Отойдите от врача.

- Вашей жене легко чужими мужиками разбрасываться! - крикнула женщина.

Он побледнел, но не повысил голос.

- Решения принимает Варвара Сергеевна. Не по фамилии и не по должности. Я видел повреждения Федота в цехе. Кто хочет помочь, несите воду и освобождайте проход. Кто мешает, покинет двор.

Он не сказал, что доверяет мне. Он сказал людям подчиняться врачу. В эту минуту этого было достаточно.

Я велела перенести Федота под навес, положить рядом жену и дать небольшую дозу морфия, если препарат найдется. Она смотрела на меня с ненавистью. Я не пыталась убедить ее, что поступаю правильно. Правильность не возвращала мужа.

- Я побуду с ним, - сказала Ульяна.

- Нет. Вы нужны в операционной.

Ульяна сжала губы. Она тоже понимала цену выбора.

- Тогда Олимпиаду позову. Она в столовой служит, руки крепкие и язык не сладкий.

- Зовите.

Мальчика с поврежденной грудью звали Митя. Ему было семнадцать, не шестнадцать, и он два месяца как женился. При каждом вдохе шея напрягалась сильнее. Перкутировать грудь в шумном дворе было бессмысленно, но в операционной я услышала разницу: слева дыхание почти не проводилось.

- Возможно, воздух сдавливает легкое, - сказала я Даниле. - Если ошибусь, сделаем хуже.

Он кивнул, белый до губ.

- Что нужно?

- Троакар. Тонкий. Спирт. И не смотрите на меня так, будто я уже знаю исход.

Митя цеплялся пальцами за край стола.

- Резать будете?

- Небольшой прокол между ребрами. Больно будет, но сейчас вам и без него плохо.

- Жена во дворе?

- Найдем после.

Я обработала кожу и ввела троакар выше края ребра. Сначала ничего. Еще несколько миллиметров, и воздух вышел с тихим шипением. Митя судорожно вдохнул. Цвет лица не изменился мгновенно, но дыхание стало глубже.

Данила выдохнул вместе с ним.

- Не радуйтесь раньше пациента, - сказала я. - Фиксируйте трубку. Наблюдать постоянно.

- Но ему лучше.

- Ему не так плохо. Это разные вещи.

Павла пришлось оставить ждать. Кисть была укрыта влажной тканью и зафиксирована на дощечке. Он лежал в коридоре, ругался на носильщиков и требовал воды.

- Смочить губы, не поить, - сказала я. - Операция будет долгой.

- Успею до ужина? - спросил он.

- Нет.

- До завтрака?

- Если будете продолжать, оставлю вас без расписания.

Он хмыкнул и закрыл глаза. Ругаться у него еще были силы.

В палате мы осмотрели тех, кто мог ждать. У одного оказался закрытый перелом голени, у другого глубокие ожоги спины. Мужчина, жаловавшийся на слепоту, начал различать свет после промывания глаз. Окалина обожгла веки и роговицу, но глазные яблоки не были разрушены. Я велела держать его в темноте и не позволила Даниле капать неизвестный раствор из синего пузырька.

- Доктор Лисицкий всегда дает, - возразил он.

- Что внутри?

- На этикетке написано «глазные капли».

- Это назначение, а не состав.

Данила покраснел и убрал пузырек.

Ближе к вечеру Митя снова начал задыхаться. Трубка забилась кровью. Мы прочистили ее, изменили положение и добились выхода воздуха. Его молодая жена стояла в дверях, прижав обе руки ко рту. Увидев ее, Митя попытался подняться.

- Лежи, дурак, - сказала она сквозь слезы. - Я только замуж вышла, второй раз денег на свадьбу нет.

Он улыбнулся и тут же закашлялся. Живой разговор сделал для него больше, чем любое обещание врача.

Федот умер под навесом, пока я занималась Митей. Олимпиада Суханова закрыла ему глаза и привела жену в пустую комнату столовой. Я узнала об этом от Ульяны, когда готовилась к операции Павла.

- Она вас видеть не хочет, - сказала старшая сестра.

- И не должна.

- Вы сделали что могли.

- Для него я почти ничего не сделала.

- Для остальных сделали.

Я не ответила. Такие слова легко превращались в оправдание, если повторять их слишком часто.

Герман стоял у окна коридора, разговаривая с мастером Захаром Нечаевым. Услышав о смерти, он снял часы с цепочки, посмотрел время и записал в карманную книжку. Не сумму и не номер. Имя Федота, число и фамилию жены. Потом велел конторщику выдать семье деньги до похорон.

Я отметила это против воли.

Для Павла требовалось больше света и чистого полотна. Ульяна принесла из шкафа аккуратные свертки, перевязанные бечевкой.

- Эти не брали во двор, - сказала она. - Чистый запас.

Я развязала верхний. Полотно было белым, выглаженным, без явной грязи. Поднесла к окну и увидела возле сгиба желтоватое пятно. Не кровь. След высохшего отделяемого, плохо отстиранный и спрятанный внутрь.

Развернула второй сверток. Еще два пятна, мелкие темные точки, нитка от старого шва.

- Откуда это?

Ульяна побледнела.

- Из запечатанного шкафа. Ключ только у аптеки и доктора.

Я взяла третий сверток, не раскрывая, и понюхала. Под слабым запахом мыла оставалась кислая сырость использованной ткани.

- Не трогать голыми руками, - сказала я. - Весь запас убрать отдельно. Никому не выдавать.

- Тогда Павла нечем перевязывать.

- Режьте простыни. Кипятите снова.

Герман подошел, увидел разложенное полотно.

- Что теперь?

Я показала ему пятно.

- Это не чистые бинты. Кто-то сложил старую ткань внутрь, выгладил и запечатал как новую.

- Ошибка прачечной?

- Возможно. Но если такой тканью перевязывали Кирилла, ваша жена могла идеально провести операцию и все равно потерять больного.

Он посмотрел на свертки так, словно они заговорили голосом мертвого брата.

Я передала Ульяне ножницы.

- Режьте все простыни, кроме тех, на которых лежат люди. Громов ждет.