Глава 26. Письма Кирилла

Агата закрыла книгу ладонью, будто могла спрятать подпись мужа от уже прочитавших.

- Алексей продавал излишки, - сказала она. - Завод тогда едва держался. Это не нынешняя подмена.

- В книге написано «замена хозяйственной партией», - ответил Герман. - Не продажа излишка.

- Я не занималась производством.

- Но знали про старую счетную.

- Знала, что там хранили бумаги твоего отца. Не знала какие.

Мелания стояла у стола с тетрадью Кирилла. Я увела ее в соседний кабинет, прежде чем взрослые начали выбирать, чья вина старше. Девочка не сопротивлялась.

- Бабушка врет? - спросила она.

- Не знаю. Люди могут помнить только удобную часть и не считать это ложью.

- Папа знал про прадеда?

- Похоже, да.

- А дядя нет.

- Похоже.

- У вас на все один ответ.

- Сегодня он честный.

Она села у окна и прижала тетрадь к груди. Я вернулась в старую счетную.

Ланцев описывал книги и вырезанные страницы. Герман стоял возле снятой карты. Подпись отца ударила по нему не только как улика. Пятнадцать лет он считал, что получил завод с долгами, но с чистым именем, и вытащил его честной работой. Теперь долг оказался не самым тяжелым наследством.

- Семейный архив нужно проверить, - сказала Агата. - Алексей писал Фролу, Кириллу, управляющим. Если это началось при нем, могли остаться объяснения.

- Архив в доме, - ответил Герман.

- Ключ у меня.

Он посмотрел на мать.

- И вы предлагаете его сейчас?

- Да.

- После восьми месяцев, когда Варвару обвиняли в убийстве?

- Никто не искал в бумагах твоего отца дело Кирилла.

- Кирилл искал.

- Кирилл мне не сказал.

В этой семье молчание передавалось надежнее фамилии.

Мы поехали в дом Корженевских при Ланцеве и двух свидетелях. Семейный архив занимал комнату рядом с кабинетом покойного хозяина. На полках стояли коробки с годами, счетами, письмами, планами домов. Агата сама открыла шкаф.

- Личное Кирилла здесь, - сказала она. - После его смерти я собрала бумаги из дома и лаборатории. Не читала все.

Герман вынул первую коробку.

- Почему не отдали следствию?

- Отдала то, что запросили.

- То есть выбрали за следствие.

- Я хоронила сына, Герман. У меня не было сил сдавать каждую записку о покупке детских ботинок.

Он отступил. Гнев не исчез, но нашел границу.

Мы разбирали письма несколько часов. Большая часть касалась Мелании, лабораторных поставок, домашних дел. Кирилл писал живо, перескакивал с анализа стали на просьбу купить дочери перчатки. Присутствие мертвого человека в мелочах оказалось тяжелее его подписи в официальной книге.

В отдельной папке лежали письма к Варваре. Конверты не отправляли почтой: их передавали через лабораторию. На полях сохранились ответы ее рукой.

Первые письма были врачебными. Кирилл сообщал о лопнувших крюках, Варвара перечисляла травмы. Потом тон изменился.

В одном письме он спрашивал о мастере с переломом плеча. Варвара отвечала, что травма получена не у печи, как записали в цеховой книге, а после разрыва крепежной серьги. В другом Кирилл прикладывал рисунок излома и просил не писать номер плавки в общем журнале, пока не проверит контрольную пробу.

- Они начали раньше, чем я думал, - сказал Герман.

- За четыре месяца до аварии Кирилла, - подсчитал Ланцев.

- В это время я ездил в столицу продлевать кредит.

- Поэтому вас и не посвящали? - спросила я.

- Поэтому они решили, что могут управлять заводом, пока я занят деньгами.

- Или хотели принести не подозрение, а доказательство.

- Результат один. Мой брат вел отдельную лабораторию в моей лаборатории. Жена собирала тайный медицинский журнал.

Я показала строку, где Варвара требовала рассказать Герману после второй совпавшей пробы. Ниже Кирилл написал: «Фрол просит подождать. Он сам проверит охлаждение».

- Здесь решение отложил не Кирилл, - сказала я.

- Но письмо он спрятал.

- Да.

Не оправдывать Варвару оказалось труднее, чем обвинять. Каждая ее ошибка соседствовала с разумной причиной, а разумная причина не делала скрытность безопасной.

«Герман не остановит заказ без доказательства, которое выдержит комиссию», - писал Кирилл. - «Он связан кредитом и верит Фролу больше, чем лабораторным сомнениям».

На полях Варвара ответила: «Тогда дай ему доказательство. Тайный совет из двух людей только подтвердит, что мы действовали за спиной».

- Она возражала, - сказала я.

Герман не ответил. Читал следующий лист.

Кирилл предлагал собрать правление без Бестужева и временно отстранить брата от управления мостовым заказом, если тот откажется остановить отгрузку. Варвара писала: «Отстранение мужа моей подписью уничтожит и дело, и нас. Сначала независимая проба».

Последнее письмо было жестче. Кирилл утверждал, что времени нет, потому что бракованные балки уже отправляют к мосту. Просил Варвару подписать медицинское заключение о повторяемости травм и поддержать его на правлении.

Ее ответа не было.

- Вы собирались лишить меня завода, - сказал Герман.

- Кирилл собирался временно отстранить вас от одного заказа.

- При поддержке моей жены.

- Она дважды возражала.

- А третьего ответа нет. Значит, согласилась.

- Или не успела. Или ответ лежал в вырезанных страницах. Не выбирайте догадку только потому, что она больнее.

Он бросил письмо на стол.

- Вы защищаете ее при любом документе.

- Нет. Варвара скрывала расследование, хранила деньги Бестужева, не сделала копии и не пришла к вам даже после смерти Кирилла. Это опасная гордость, а не мудрый план.

- Но виноват снова я, потому что не слушал.

- Вы вынесли приговор раньше суда. Она решила, что объясняться унизительно. Кирилл решил управлять вами вместо разговора. Все трое сделали то, что привело сюда.

- А вы стоите отдельно и раздаете доли вины.

- Я живу с последствиями в ее теле. Отдельно не получается.

Герман отвернулся к шкафу.

- Вы даже сейчас называете тело ее.

- Потому что обещала однажды объяснить имя Александра. Но не в разговоре, где любое слово станет новым доказательством сговора.

Ланцев кашлянул и предложил сделать перерыв. Герман отказался.

Агата сидела у письменного стола, складывая письма по датам. Ее руки двигались медленнее.

- Кирилл не хотел тревожить тебя до кредита, - сказала она.

Герман повернулся.

- Что?

- Когда он нашел первые подмены, пришел ко мне. Хотел остановить мартен и сказать тебе. В тот день банк решал последнюю часть займа. Без него завод закрыли бы еще весной.

- И вы попросили молчать.

- Попросила подождать несколько дней. Получить деньги, потом проверять.

- Сколько он ждал?

- Дольше. Фрол сказал, пробу перепутал лаборант, все выяснится. Я поверила.

- Почему не сказали после смерти Кирилла?

- Потому что тогда это звучало бы так: я попросила сына идти на работу, где его убили.

Голос у нее не дрожал. Агата произнесла самое страшное ровно, как распоряжение по дому.

- Фрол узнал, что Кирилл подозревает подмену, от вас? - спросил Ланцев.

- Да. Я позвала его успокоить Кирилла. Фрол был другом семьи.

- Вы дали ему время, - сказал Герман.

- Дала.

- А потом считали виновной Варвару.

- Потому что Кирилл умер после ее операции, а она молчала. Мне нужна была причина, с которой можно жить.

- И я подошел.

- Мы оба подошли.

Герман прошел к портрету отца над архивным шкафом.

- Вы знали, что отец вел двойные книги?

- Нет.

- Никогда не слышали разговоров о чужом металле?

- Слышала о продаже излишков, о долгах, о партиях, которые меняли из-за срыва поставки. Алексей говорил, иначе завод не переживет зиму. Я не спрашивала, что именно меняли.

- Потому что производство было мужским делом?

- Потому что у меня тогда умерла твоя сестра. Потом заболел Кирилл. Потом ты в семнадцать лет решил, что обязан занять место отца на каждом совещании. Удобное неведение бывает не только женским.

Герман вздрогнул, будто мать ударила по больной кисти.

- Вы хотите сказать, я тоже должен был заметить?

- Хочу сказать, что твой отец умел сделать так, чтобы семья не задавала вопросов. Фрол учился у него. А потом ты унаследовал привычку приносить домой готовое решение.

- Сейчас виноват уже мой характер?

- Нет. Сейчас я объясняю, почему поверила Фролу. Он говорил голосом порядка, к которому мы привыкли.

Агата посмотрела на меня.

- Варвара говорила иначе. Резко, будто все вокруг медлительны. Я решила, что она прикрывает ошибку гордостью.

- Она и прикрывала ошибки гордостью, - сказала я. - Только не ту, в которой вы ее обвиняли.

- Вы можете простить нас за нее?

- Я не могу прощать вместо прежней Варвары. За себя пока тоже не готова.

- Я не просила готового прощения.

- Хорошо. Тогда его нет.

Агата кивнула. Ответ ранил, но она не стала превращать боль в обвинение.

Примирения не произошло. Герман не обнял мать, Агата не попросила одним словом закрыть восемь месяцев обвинений. Она продолжила сортировать письма. Он ушел к окну. Каждый остался возле собственной части ошибки.

Я нашла записку Варвары среди медицинских счетов. В ней было всего две строки: «Если Герман отвергнет независимую пробу, я подпишу заключение. Отстранение должно быть последней мерой, не местью».

Передала лист Герману.

Он прочитал.

- Значит, все-таки согласилась.

- С условием.

- От этого легче?

- Нет. Зато точнее.

Он положил записку к письмам Кирилла.

К вечеру Ланцев опечатал коробки, которые требовалось перенести в заводской архив при лечебнице. Там была охрана и огнестойкий шкаф. Часть семейных писем Агата оставила дома после описи, остальное погрузили в закрытый экипаж.

Каждую коробку внесли в список. Свидетели проверяли сургуч, Герман ставил неровную подпись левой рукой. Агата потребовала отделить письма к Мелании от заводской переписки.

- Следствию не нужны ее первые рисунки и записки о зубной боли, - сказала она.

- Если на обороте нет номеров плавок, - ответил Ланцев.

- Проверяйте при мне.

Она просматривала каждый лист, не скрывая и не отдавая лишнего. В одном детском конверте нашли только засушенный кленовый лист. Ланцев вернул его Агате без записи. Маленькая разумность не исправляла прежних решений, но не позволяла следствию превращать семью в склад улик.

В лечебницу мы вернулись после темноты. Евсей спал, изолятор работал спокойно, новых тяжелых больных не поступило. Родион заставил меня поесть и велел хотя бы два часа не входить в палаты.

Я занялась письмами в архивной комнате. Герман сидел напротив, просматривая список отгрузок отца. Мы не возвращались ни к поцелую, ни к семейному разговору.

- Рука? - спросила я.

- Ноет.

- Пальцы не немеют?

- Нет.

- Тогда утром перевязка.

- Разговор тоже утром?

- Какой?

- Об Александре.

Я посмотрела на него.

- Не после сегодняшних писем.

- Хорошо.

Он принял отказ, но не забыл вопрос.

Около полуночи в коридоре ударили в пожарный колокол. Не заводской гудок, а ручная тревога у лестницы.

Мы одновременно встали. Из-под двери архива уже тянуло дымом.

- Письма, - сказал Герман.

- Сначала люди.

Я выбежала к медицинскому крылу. Дверь на лестницу верхней палаты не открылась. Засов находился снаружи, и кто-то заклинил его металлическим штырем.

С другого конца коридора закричали:

- Архив горит!

За дверью верхней палаты начали стучать больные.