Глава 28. Школьный флигель

- Койка сюда не пройдет, - объявил Игнат с таким видом, будто узкий дверной проем был моей личной ошибкой.

Дверной проем и правда оказался уже железной кровати на два пальца. В школьном флигеле рассчитывали пропускать детей с грифельными досками, а не взрослых мужчин на колесных койках. Пожар не спросил у архитектора разрешения, и к девяти утра бывший класс превратился в приемную, раздевалка - в перевязочную, а вдоль стен стояли снятые с петель двери с тюфяками поверх.

- Разбирайте раму, - сказала я. - Матрас перенесем отдельно.

- А меня?

- Вас, Игнат, можно было бы оставить во дворе. По голосу вы здоровее нас всех.

Он фыркнул, однако позволил Даниле и двум рабочим переложить себя на носилки. Люди вокруг засмеялись, и напряжение чуть отпустило. Смех не согревал помещение и не заменял лекарства, зато возвращал нам способность слышать друг друга, а не только треск рухнувшей лестницы, который все еще сидел в памяти.

За ночь школьные печи протопили. От сырых поленьев пахло дымом, мелом и детскими валенками. Под потолком тянули веревки для простыней, отделяя заразных больных от тех, кто пострадал при пожаре. Я настояла, чтобы брюшных пациентов разместили в дальнем классе с отдельным входом. Родион спорил из-за расстояния до воды, Ульяна - из-за сквозняка, и оба были правы. Пришлось переставить печь-буржуйку, заложить щель войлоком и назначить два разных ведра для чистых и использованных инструментов.

Моя левая ладонь под повязкой дергала при каждом движении. Стоило забыться и придержать край стола, как боль поднималась к локтю. Я научилась открывать двери плечом, писать правой рукой крупными неровными буквами и ненавидеть собственную беспомощность еще до полудня.

Евсею требовалась перевязка. Я сняла верхний слой повязки, осмотрела края раны и попросила пинцет.

Родион положил инструмент рядом, но не в мою руку.

- Дальше я.

- У меня повреждена ладонь, не голова.

- Для этой перевязки нужны обе руки.

- Правая работает.

- А левая уже касается стола сквозь повязку. Вы этого даже не заметили.

Я посмотрела вниз. Он не солгал: пальцы лежали на краю столешницы, а на белой ткани проступило влажное пятно.

Евсей приоткрыл глаза.

- Если вы двое решите драться, - выговорил он, - сначала зашейте меня.

- Вот видите, пациент на моей стороне, - сказал Родион.

- Пациент просит не бросать его открытым.

Я отошла. Сделала это без достоинства: резко, задев табурет, и тот скрипнул по полу. Родион не стал утешать. Он обработал рану, проверил дренаж и вслух назвал мне все, что видел. Не отнимал больного, а давал возможность следить. От этого было легче и хуже одновременно.

Повреждение ладони не лишало меня знаний, но превращало простую работу в цепь просьб. Подайте. Подержите. Переверните. Запишите. В прежней жизни я учила молодых хирургов не путать самостоятельность с одиночеством. Теперь каждое собственное разумное слово возвращалось ко мне неприятным эхом.

К полудню доставили женщину с острым воспалением под кожей предплечья. Гной уже поднял багровую полосу к локтю. Требовались разрез, промывание и дренаж. Я надела передник, велела кипятить инструменты и попыталась завязать тесемки одной рукой.

Ульяна молча помогла.

- Я сама проведу, - сказала я Родиону.

- Хорошо. Покажите, как будете удерживать предплечье и работать ножом.

- Ульяна удержит.

- Тогда кто подаст инструмент и станет следить за пульсом?

- Антонина.

- Она у заразных. Вы сами поставили ее туда до смены.

Я посмотрела на женщину. Та сидела бледная, прижимая руку к груди, и переводила взгляд с меня на Родиона. Ей не требовалось доказательство моего упрямства. Ей требовался спокойный врач.

- Оперируйте, - сказала я. - Я буду рядом.

Родион только кивнул.

Он сделал два достаточных разреза, не пытаясь красоваться, нашел карман гноя и бережно развел ткани. Я поправила положение дренажа словом, а не пальцами. Женщина ойкала и ругала мужа, который три дня велел прикладывать печеную луковицу. Ульяна отвечала ей, что мужья вообще любят лечить чужую боль тем, что найдется на кухне. Разговор был обычным, даже смешным, и потому женщина дышала ровнее.

После процедуры Родион снял окровавленный передник.

- Вы не стали хуже как врач.

- Только как хирург.

- На несколько недель.

- За несколько недель люди успевают умереть.

- И поэтому рядом должен быть второй человек, умеющий работать.

Он сказал это без победы. Я хотела ответить колкостью, но не нашла честной.

Герман появился после обеда с волосами, все еще пахнущими гарью. Правая рука висела на перевязи, левым локтем он прижимал к боку свернутые чертежи. За ним шли плотник, школьный сторож и худая учительница, державшая связку ключей.

- Марфа Семеновна уступает нам еще два помещения, - сказал он. - Уроки будут в заводской столовой между сменами.

- Дети среди рабочих после плавки?

Учительница поджала губы.

- Я уже потребовала, чтобы перед уроками мыли полы. Если господа управляющие до сих пор не знали, что полы положено мыть, пожар принес хоть одну пользу.

Герман склонил голову, принимая удар.

- Дрова дадут к вечеру. Стекло для разбитых окон - завтра.

- Нам нужна еще прачечная и место для кипячения белья.

- Запишите все.

- Я и так записываю.

Он посмотрел на лист в моей правой руке. Строчки сползали вниз, несколько букв были перечеркнуты.

- Вижу. Поэтому прошу записать не только, что нужно сегодня. Составьте план постоянной больницы.

- Наша сгорела этой ночью.

- Именно поэтому.

Я ожидала запрета работать, неловкой заботы или приказа беречь руку. Герман развернул на парте чертеж школьного участка.

- Вчера эвакуация держалась на том, что вы знали, где лежит каждый больной, а Ульяна помнила, кому нельзя идти самому. Если бы одна из вас потеряла сознание, списки сгорели бы вместе с архивом. Мне нужен план, при котором больница не зависит от памяти одного человека. Даже если этот человек считает себя несгораемым.

- Я так не считаю.

- Сегодня вы пытались оперировать с обожженной ладонью.

Я повернулась к Родиону.

- Быстро доносите.

- Он спросил, - спокойно ответил тот. - Я не стал лгать владельцу помещений.

- Не владельцу, - сказал Герман. - Сейчас я человек, у которого есть доски, рабочие и одна действующая рука. Этим и распоряжайтесь.

Учительница кашлянула, скрывая улыбку. Я тоже едва не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что сержусь.

Мы прошли по флигелю. Я диктовала: два выхода из каждого крыла, пожарные лестницы снаружи, отдельная вентиляция заразного отделения, запас воды не возле топки, лекарства в шкафах, которые можно вынести вдвоем. Родион добавил операционную с верхним светом и комнату для выздоравливающих. Ульяна потребовала помещение, где сестры смогут спать не на мешках с бельем. Герман помечал все на полях левой рукой. Его буквы были крупнее моих и ничуть не красивее.

- Еще журнал перемещения больных, - сказала я. - Копия остается у дежурной сестры. Вторая - у выхода.

- И кто будет вести эти книги? - спросил он.

- Тот, кого обучим. Не я одна.

Слова дались с усилием. Герман не отметил их ни взглядом, ни похвалой. Просто записал.

В бывшей комнате для чистописания Мелания раскладывала уцелевшие листы. На ней было серое платье Агаты, подвернутое в рукавах. Огонь опалил кончик одной косы, и теперь он торчал жесткой кисточкой. Перед девочкой стояли три стопки: больные, лекарства, расходы.

- Ты должна отдыхать, - сказал Герман.

- Я сижу.

- Отдыхать и сидеть не одно и то же.

- Ты тоже сидишь только когда тебя заставят.

- Это дурная семейная привычка.

- Значит, я имею право.

Герман покосился на меня, будто надеялся получить союзника. Я осмотрела Меланию: дыхание чистое, кашель после дыма почти прошел, лицо розовое.

- Полчаса работы, потом еда и час сна, - постановила я.

- Сорок минут.

- Тридцать пять.

- Хорошо, тетя.

Она уже потянулась за следующим листом и не заметила, что сказала. Заметили мы. Раньше слово «тетя» у нее звучало как насмешка над чужим правом занимать место в семье. Теперь оно легло между нами просто и тепло, без проверки.

Я не стала обнимать ее. С обожженной ладонью это было бы неудобно, а с нашими характерами - подозрительно.

- Начинай новый журнал с сегодняшнего числа, - сказала я. - Старые записи сохраним отдельно. И оставляй поля для исправлений.

- Чтобы взрослые могли ошибаться официально?

- Чтобы они не прятали ошибки.

Мелания вывела заголовок. Почерк Кирилла в его тетради был мелким и сжатым, ее буквы стояли свободнее.

Под вечер Ланцев принес телеграмму из губернии. Он снял шапку, стряхнул на пороге мокрый снег и долго грел пальцы у печи, прежде чем развернуть бланк.

- Комиссия назначила окончательную приемку моста на начало апреля. Предварительный осмотр поврежденной фермы подтвердил замену металла, но им нужны книги плавок, накладные и свидетельства происхождения партии.

- Архив сгорел, - сказала Агата.

- Не весь. А главная книга, судя по пластине, спрятана в опоре.

Захар разложил чертеж на парте. Река на нем была спокойной синей полосой, не похожей на ту темную воду под мостом, которая уже ломала лед у берега.

- Отверстие со стороны третьего быка, - сказал он. - Пока опору не закрыли отделочным камнем, до ниши можно добраться с настила. Но пожар уничтожил временные леса. Сверху спускаться опасно.

- По льду? - спросила я.

- Если мороз продержится. У середины лед еще толстый, у опор его ест течением. Нужен человек легкий и второй на страховке.

Герман провел пальцем по чертежу.

- Завтра поставим новые сходни.

- Завтра туда полезут те, кто устроил пожар, - сказала Мелания от соседней парты.

Все повернулись к ней.

- Пластину видели пожарные, рабочие, люди Ланцева, - продолжила она. - Фрол узнает, если уже не узнал.

- Поэтому к мосту выставят караул, - ответил Ланцев. - До прибытия комиссии никто не войдет.

Захар покачал головой.

- Караул стоит на берегу. Под настилом есть технологический ход от старой насосной. Кирилл его знал. Фрол тоже.

Снаружи с крыши сорвался мокрый снег. В классной комнате было жарко, но с чертежа будто потянуло речным холодом.

- Сколько у нас времени? - спросила я.

Захар посмотрел в окно на капель с водосточной трубы.

- До вскрытия реки. Может, четыре дня. Может, два.

Мелания закрыла новый журнал.

- Тогда папину книгу нужно достать раньше Фрола.