Глава 29. Предложение Родиона

Родион положил передо мной телеграмму, пока я считала ложки воды, выпитые Евсеем.

- Вам разрешили открыть отделение, - прочитала я.

- Нам разрешили. Если вы согласитесь.

Аптекарь шевельнулся на койке, и разговор пришлось отложить. У Евсея второй день держалась ровная температура, живот оставался мягким, края раны выглядели спокойнее. Он смог выпить бульон и возмутился, что в нем больше воды, чем курицы. Для человека, недавно истекавшего кровью, придирчивость была хорошим признаком.

- Не утомляйте его, - сказала я Антонине. - Через час еще полчашки. Если усилится боль, зовите.

- Вы обе делаете вид, что я здесь не лежу, - прошептал Евсей.

- Мы делаем вид, что вы разумный больной. Не заставляйте нас признать ошибку.

Он закрыл глаза, но угол рта дрогнул.

Временная больница жила уже второй день. В классах пахло карболкой и кашей, по школьным картам на стенах ползли тени от простыней. За перегородкой учительница диктовала детям задачу о бочках, а в перевязочной Игнат громко доказывал, что умеет считать без школы. Между голосами звякали ложки, хлопали дверцы печей, Ульяна требовала у прачек не смешивать белье. Беспорядок постепенно обретал правила.

Я снова посмотрела на телеграмму. Разрешение губернского правления занимало четыре строки. Родиону позволяли организовать хирургическое отделение при земской больнице, подобрать старшего врача и ходатайствовать о расширении штата после полугода работы.

- Поздравляю, - сказала я. - Вы давно этого добивались?

- Шесть лет. Первые два года мне объясняли, что в уезде достаточно фельдшера и крепких мужиков, которые умеют держать пациента. Потом я начал отправлять им ежегодные списки умерших по дороге в губернию.

- Хороший способ вести переписку.

- Неучтивый. Зато цифры трудно обвинить в дурном воспитании.

Он забрал бланк, разгладил сгиб.

- Поеду завтра. Нужно подтвердить смету и встретиться с попечителями. Вернусь через день, если железная дорога не решит отомстить за остановленный мост.

- А при чем здесь я?

- Разговор не для палаты.

Мы вышли в бывший кабинет учительницы. На столе лежали счеты, стопка тетрадей и жестяная банка с перьями. Через стену ребенок старательно повторял таблицу умножения, сбивался на семью восемь и начинал снова.

Родион закрыл дверь не до конца. Правильно: в больнице врач не имеет права исчезать из слуха.

- Мне нужен руководитель отделения, - сказал он. - Не помощница и не женщина, которой разрешат заниматься перевязками, пока настоящий доктор занят. Руководитель. Вы будете определять порядок операций, обучать сестер и вести прием сложных больных.

Я ждала продолжения. Оно не приходило.

- У меня нет здешнего диплома.

- Есть мои журналы с описанием того, что вы сделали. Есть свидетели. Есть фабричный инспектор, видевший ваши результаты, и больничный совет, которому важнее хирург, чем печать на бумаге. Формально я буду отвечать за отделение, пока вы не сдадите испытание при врачебной управе.

- Испытание по предметам, половину которых здесь преподают по книгам моего дедушкиного возраста.

- Боюсь, с латынью вам все же придется помучиться.

- Латынь я сдам. Труднее будет не спорить с экзаменаторами.

- Это испытание вы провалите.

Мы засмеялись негромко, чтобы не разбудить больных. С Родионом было легко говорить о работе: он понимал цену точности, но не превращал каждое несогласие в борьбу за главенство.

Потом он назвал жалованье.

Я перестала улыбаться. Сумма была не щедрой, но позволяла снять жилье, содержать себя и не просить денег у Германа. Родион добавил, что при больнице есть небольшая квартира с отдельным входом, две комнаты и кухня. Земство оплатит переезд. Если я захочу взять Меланию на время учебы, рядом женская гимназия.

- Вы уже все устроили.

- Я задал вопросы. Устраивать будем после вашего согласия.

- А чего вы хотите взамен?

Он принял вопрос без обиды.

- Хорошо поставленного отделения. Живых пациентов. Иногда ужина, если мы оба закончим работу до полуночи.

- Родион.

- Я понял. Вы спрашиваете не о больнице.

За стеной ученик наконец победил семь умножить на восемь. Учительница похвалила его так, словно он самостоятельно рассчитал мост.

- Вы мне дороги, Александра, - сказал Родион. - Я помню, как вы назвали это имя в день нашего знакомства. Не стану спрашивать, кому оно принадлежит. Если однажды захотите объяснить, вы знаете, где меня найти.

Я почувствовала, как напряглась здоровая рука.

- Вы предлагаете место женщине, о которой ничего не знаете.

- Я знаю, как вы держите сосуд в ране, как признаете ошибку и как злитесь, когда вам приходится просить помощи. Для совместной работы этого больше, чем дают многие рекомендательные письма. Для остального знакомства времени достаточно.

- А если я никогда не отвечу вам так, как вы надеетесь?

- Тогда у губернии будет хороший хирург, а у меня несговорчивый начальник отделения. Не худший исход.

Он не приближался, не ловил моего взгляда. Оставил предложение на столе, как оставляют ключ: можно взять, можно пройти мимо.

Я попросила время.

- До окончания дела Кирилла.

- Сколько потребуется.

- Комиссия приезжает в начале апреля.

- Значит, у меня есть несколько дней, чтобы научиться терпению.

- Не переоценивайте себя.

Когда мы вернулись в палату, Герман стоял у койки Евсея. Увидев Родиона, он отступил, освобождая место. Не спросил, о чем мы говорили за закрытой дверью. Только сообщил, что караул у моста удвоен, а доступ к старой насосной перекрыли решеткой.

- Решетка остановит честного человека и задержит умелого на десять минут, - сказал Захар от окна.

- Поэтому ночью там будут двое рабочих и человек Ланцева.

- Рабочих выбрали по списку Фрола?

Герман помолчал.

- Список меняют. Вы составите новый.

Мне нравилось, как он теперь реагировал на сомнение: не защищал решение потому, что оно его, а проверял слабое место. Это было опасное наблюдение. Я привыкла считать его власть формой глухоты. Теперь он учился слышать, а я не знала, что делать с человеком, которого уже нельзя было удобно ненавидеть.

После вечернего обхода Герман попросил меня задержаться. На учительском столе вместо телеграммы лежала синяя папка. Он сел напротив, придерживая левым локтем край бумаги. Правая кисть оставалась в лубке; отек уменьшился, но пальцы еще слушались плохо.

- Здесь письмо в губернскую врачебную управу, - сказал он. - Я описал вашу работу после аварии, операции Павлу и Евсею, борьбу с эпидемией. Ланцев и Родион могут подтвердить.

- Вы знаете о предложении.

- Родион попросил у меня сведения, которые нужны для оформления.

- И вы дали?

- Дал то, что относится к делу.

Он достал второй лист. Это была выписка из банковской конторы. На имя Варвары Нагориной до брака внесли капитал; проценты годами перечислялись на заводские счета по доверенности мужа. Рядом лежало уведомление об отзыве этой доверенности.

- Деньги ваши, - сказал Герман. - Основная сумма и доход, который завод использовал. Я распорядился вернуть все на личный счет. Не сразу: свободных средств сейчас мало. Но обязательство заверено, и часть уже переведена.

- Варвара сама подписала доверенность?

- Да. После свадьбы. Я тогда считал естественным, что семья имеет одну кассу.

- Которой распоряжались вы.

- Да.

Он не стал объяснять, что так принято, и не спрятался за обычай.

- Еще здесь документы на дом вашей матери в губернии. Он был сдан, доход тоже шел в общую кассу. Отныне управляющий отвечает перед вами.

Я перелистнула бумаги. Они пахли свежими чернилами и холодом конторы. Две комнаты при больнице внезапно стали не мечтой и не угрозой, а одним из нескольких доступных адресов. Я могла уехать, снять жилье, работать. Герман не мог перекрыть мне дорогу кошельком или именем.

- Зачем вы это сделали сейчас?

- Потому что раньше должен был сделать и не сделал.

- Вы хотите, чтобы я отказала Родиону из благодарности?

Он поднял взгляд.

- Если бы хотел удержать вас, не писал бы рекомендацию.

- Можно удерживать долгом. Благородный поступок тоже бывает веревкой.

- Тогда не считайте его благородным. Это возврат чужого.

В классе за стеной Мелания и Ульяна пересчитывали чистое белье. Девочка спорила из-за двух простыней: Ульяна считала их годными, Мелания обнаружила подпаленные края. Голоса проникали сквозь дверь, делая разговор менее торжественным и более настоящим.

- Я не прошу вас остаться, - сказал Герман. - И не стану спрашивать, что вы ответили ему. Но до решения комиссии вам опасно ехать одной. Люди Бестужева уже пытались убить Евсея и сожгли лечебницу.

- До решения комиссии я никуда не уеду. Это моя просьба Родиону, не уступка вам.

- Понимаю.

Вот это «понимаю» задело сильнее, чем спор. Несколько недель назад я мечтала услышать, что свободна. Теперь свобода лежала в синей папке, а мысль о дороге из Рудогорска отозвалась не облегчением, а пустотой под ребрами.

Я хотела остаться у больных, закончить дело Кирилла, открыть новую лечебницу. Хотела видеть, как Павел учится двигать пальцами, как Мелания перестает прятать вопросы, как Герман снимает лубок и снова берет чашку правой рукой. Хотеть человека и хотеть жизнь рядом с ним было не одно и то же. Но между ними уже не лежала прежняя ненависть, и это пугало.

- Спасибо за документы, - сказала я.

- Не за что.

- Это вы тоже учитесь говорить?

- Медленно. Правой рукой было бы быстрее.

Я рассмеялась. Он улыбнулся в ответ, и на одну короткую минуту между нами не было ни сгоревшего архива, ни старой Варвары, ни письма Кирилла. Потом Ульяна позвала меня к больной, и я ушла, унося папку под локтем.

Мелания не оказалось у шкафа с бельем.

- Пошла за тетрадями в большой класс, - сказала Ульяна. - Минут пять назад.

Я нашла ее в коридоре. Она стояла у окна и хмурилась на школьный двор.

- Что случилось?

- Ничего. Наверное.

- Это не ответ.

- У ворот был человек из заводской конторы. Спросил, я ли дочь Кирилла Нагорина и сохранилась ли папина тетрадь.

- Ты ответила?

- Сказала, что папа учил меня не беседовать с теми, кто не представился.

- Умница. Как он выглядел?

- Серый картуз, рыжие усы, левое ухо надорвано. Он ушел, когда подошел сторож.

Во дворе у ворот темнели свежие следы. Они вели не к заводской конторе, а за сарай, к дороге на дом Фрола. Возле забора снег был примят там, откуда хорошо просматривались окна школьного флигеля.

Я отвела Меланию в палату и велела не выходить без взрослого. Она не спорила, что насторожило сильнее вопросов.

- Тетрадь у дяди Германа, - сказала она. - Но тот человек думал, что у меня.

За окном серый картуз мелькнул между штабелями дров и исчез.

- Теперь он будет следить не за тетрадью, - ответила я. - За тобой.