Глава 30. Врач, который отпускает (Родион)

от лица Родиона

Александра перевязывала больного словами.

- Чуть выше, Ульяна. Нет, не тяните край на себя, кожа и так раздражена. Антонина, подложите ладонь под пятку.

Она стояла в шаге от койки, прижав обожженную руку к переднику. Ей было тесно в этом шаге. Я видел, как пальцы здоровой руки повторяют движение Ульяны, будто тело не соглашалось оставаться наблюдателем.

Женщина на койке жаловалась, что муж принес ей кислые яблоки. Ульяна отвечала, что при больной печени любовь вообще следует выдавать по врачебной записке. Александра усмехалась и поправляла повязку одним замечанием. Вокруг нее временная палата работала не хуже многих постоянных: сестры знали порядок, чистая вода стояла отдельно, на каждой койке висела дощечка с именем и назначениями.

Я сказал себе, что предложил ей губернское отделение ради этой работы.

Это было правдой. Не всей.

Остальная часть правды выглядела менее благородно. Мне хотелось увезти ее из города, где в больницу подбрасывали зараженное белье, свидетелей запирали в подвале, а пожарные двери заклинивали железом. Хотелось посадить в поезд, закрыть дверь купе и решить, что расстояние исправит все, чего я не мог исправить скальпелем.

Если бы она согласилась только из страха, мое предложение мало отличалось бы от приказа мужа. Хорошие намерения не делают клетку просторнее.

- Вы опять следите за моей рукой, - сказала Александра, не поворачиваясь.

- За Ульяниной повязкой.

- Ульянина повязка на ноге больной.

- У меня широкий угол зрения.

- И скверная привычка лгать коллегам.

Она подошла к столу, проверила запись и поставила кривую подпись правой рукой. На букве «В» перо зацепило бумагу.

- Больному в дальнем классе нужно вскрыть нарыв, - сказала она. - Я разметила.

- Сделаю после осмотра Евсея.

- Не расширяйте разрез больше указанного.

- Постараюсь пережить ваше отсутствие рядом с моей рукой.

- Я буду рядом.

Вот поэтому я и хотел, чтобы она уехала со мной. И поэтому не имел права хотеть за нее.

Евсей сидел на кровати, опираясь спиной на свернутое одеяло. За последние сутки лицо перестало быть серым, однако после нескольких минут разговора на висках появлялся пот. Антонина кормила его жидкой кашей и смотрела на меня с выражением человека, готового выгнать из палаты любую медицину, если та утомит мужа.

- Сегодня допроса не будет, - предупредил я.

- Комиссия приедет через несколько дней, - сказал Евсей. - Я должен говорить.

- Должны. Но не обязаны умереть на середине фразы.

Я проверил пульс, температуру, живот. Рана заживала без нового воспаления, кишечник работал, кровопотеря больше не угрожала. Слабость оставалась значительной, но при разумных перерывах он выдержал бы заседание.

- Какой сегодня день? - спросил я.

Евсей назвал.

- Где вы находитесь?

- В школе, которую Варвара Сергеевна превратила в больницу. Дети за стеной считают бочки, а я считаю, сколько лет получу.

- Кто напал на вас?

- Не знаю. Возчика видел в аптеке у человека Фрола. Скажу это под присягой, но имени не назову.

- Кто приказал подменить раствор Кириллу?

Антонина замерла с ложкой. Евсей прикрыл глаза, собрал дыхание.

- Фрол Данилович принес сверток. Я вынул настоящий раствор и поставил разбавленный. Грязную ткань передал его человек. Бестужев знал. Платил за лечение сына, потом держал расписки.

Ответы совпадали с записанным признанием, последовательность не распалась. Я попросил его пересказать события от конца к началу, потом задал два посторонних вопроса. Евсей раздражался, но не путался.

- Он понимает смысл показаний, ориентирован и способен отвечать комиссии, - сказал я Ланцеву, который записывал у окна. - Заседание не дольше получаса, с перерывом. Перевозить пока нельзя. Комиссия должна приехать сюда.

- Вы подпишете заключение?

- Сейчас.

Евсей откинулся на подушку.

- А если они скажут, что я выдумал после ножа?

- Поэтому у Ланцева есть запись, сделанная до нападения, - ответил я. - И моя отметка о вашем состоянии в тот момент. Вы были напуганы, но сознание не теряли.

- Я и сейчас напуган.

- Это не лишает вас памяти.

Антонина сунула ему ложку в рот.

- Память у него отличная. С двадцатого года помнит, что я пересолила щи, а про долги два года молчал.

Евсей послушно проглотил кашу. Супружеская жизнь продолжалась даже вокруг уголовного признания, и это почему-то обнадеживало.

Перед моим отъездом Герман ждал у школьных ворот. Его экипаж отдали для перевозки больных, поэтому хозяин завода стоял в талом снегу рядом с моим простым возком. Поврежденная рука была спрятана под пальто.

- Лубок не должен мокнуть, - сказал я.

- Доброе утро и вам.

- Я врач, а не человек для добрых утр.

Он протянул запечатанный пакет с рекомендательным письмом Александре и копиями медицинских отчетов.

- Передайте лично председателю врачебной управы. Через канцелярию бумаги могут задержаться.

- Из-за Бестужевой?

- Ее брат контролирует половину попечителей. Вторая половина боится потерять пожертвования.

Я спрятал пакет во внутренний карман.

- Вы понимаете, что это письмо поможет вашей жене уехать?

- Для того и написано.

- Не ревнуете?

- Ревную.

Ответ прозвучал так просто, что я не сразу нашел следующий вопрос.

- Но это не дает мне права испортить ее работу, - продолжил Герман. - Или выбирать адрес, где ей жить.

- Вы быстро учитесь.

- Медленно. Просто цена уроков высокая.

Он попросил прислать телеграмму о решении управы и ушел к школе. В дверях Александра отчитала его за мокрый рукав, а он не возразил и позволил ей проверить повязку. Я отвернулся не из деликатности. Смотреть оказалось неприятнее, чем я рассчитывал.

До губернского города поезд шел пять часов. В окне тянулись белые поля с темными разливами у мостов. В вагоне торговец пуговицами рассказывал соседу, что завод Корженевского вот-вот разорится, потому что хозяйская жена решила лечить рабочих за счет железной дороги. Я не стал вмешиваться. Истина редко выигрывает спор с человеком, которому нечем заняться пять часов.

Врачебная управа разместилась в доме бывшего губернатора. В приемной пахло воском и влажной шерстью. Два попечителя обсуждали смету так долго, будто каждая больничная койка должна была быть вырезана из серебра. Я подтвердил согласие возглавить новое отделение, представил кандидатуру Варвары Корженевской и передал рекомендацию Германа.

Председатель читал ее дважды.

- Муж сам просит допустить супругу к испытанию?

- Муж описывает работу врача. Семейные отношения к экзамену не относятся.

- В губернии относятся ко всему.

Тем не менее бумаги приняли. Мне разрешили временно назначить ее старшим врачом под мою ответственность после сдачи сокращенного испытания. Квартиру сохраняли за отделением. Я отправил в Рудогорск телеграмму из двух слов: «Условия подтверждены».

У дверей меня ждала женщина в темно-синем дорожном костюме. Виринею Бестужеву я видел на заседаниях медицинского общества. Она собирала деньги на родильные приюты, помнила имена земских фельдшеров и умела заставить богатых дам оплатить канализацию, польстив их вкусу. Оттого разговор с ней был опаснее прямой угрозы.

- Родион Матвеевич, - сказала она. - Позволите угостить вас чаем? Вы пропустили обед.

- Откуда вам известно?

- Человек, который шесть лет просит отделение, не уходит на обед в день решения.

В чайной напротив она заказала пирог и не коснулась собственной чашки.

- Вы талантливый хирург, - начала Виринея. - Земство годами расходует вас на нарывы и сломанные телеги.

- Люди под телегами тоже нуждаются в хирурге.

- Не спорю. Но в столице открывают частную клинику железнодорожного общества. Две операционные, рентгеновский кабинет после поставки аппарата, стажировки за границей. Им нужен руководитель.

- И вы вспомнили обо мне сегодня.

- Сегодня у меня есть возможность назвать имя.

Она подвинула конверт. Внутри лежало описание должности и жалованье, в четыре раза превышавшее земское.

- Что должен забыть руководитель? - спросил я.

- Ничего. Всего лишь отделить медицину от заводского семейного скандала.

- У скандала есть колотая рана живота и умерший после зараженной перевязки.

- У него есть показания аптекаря, полученные в лихорадке после отравления газом.

- До ранения он был без лихорадки. Сознание ясное.

- Вы можете написать, что его состояние не позволяло оценить достоверность слов.

- Могу. Это будет ложь.

Виринея посмотрела не холодно, а устало.

- Мой брат не святой. Он привык считать кредит рычагом и людей частью расчета. Но падение железнодорожного правления оставит без работы тысячи. Иногда врач выбирает не между добром и злом, а между двумя потерями.

- Тогда врач считает потери честно. Не прячет зараженную ткань в графе расходов.

- В столичной клинике вы спасете больше людей.

- Если вход туда оплачивается молчанием об одном убитом, каждый следующий больной будет знать цену моей должности. Даже если не узнает ее фамилию.

Я вернул конверт. Пирог остался нетронутым, что было жаль: выглядел он достойно.

- Вы пожалеете, - сказала она.

- Возможно. Но не сегодня.

Из чайной я пошел не в гостиницу, а к почтовому чиновнику при управе. Копию признания Евсея, которую Ланцев дал на случай уничтожения заводских бумаг, вложили в казенный пакет. Я приложил свое заключение о ясном сознании аптекаря и зарегистрировал отправку на имя фабричного инспектора. Вторую копию передал секретарю врачебной управы с отметкой в журнале. Теперь пожар в одном месте не мог уничтожить обе.

Обратный поезд задержали до вечера. Я дремал сидя и проснулся, когда вагон дернуло на стрелках Рудогорска. Платформа была почти пустой. Возле товарных путей маневровый паровоз собирал короткий состав из вагонов с углем и заводским ломом.

Я спрыгнул до полной остановки. Носильщик выругался мне вслед.

У крайнего грузового вагона стоял Фрол Чарский. После отстранения он не носил инженерского пальто, но походку я узнал: чуть подавался вперед, будто вся земля была цехом, где ему мешают. Рядом человек в сером картузе держал дверную скобу.

Изнутри донесся удар.

- Крыса, - сказал человек с надорванным ухом.

Фрол оглянулся. Я отступил за штабель шпал.

- До старой ветки не открывать, - велел он. - Девчонка сама покажет, что нарисовал отец.

Дверь сдвинулась на несколько вершков. В щели мелькнуло бледное лицо и опаленный конец косы. Мелания увидела меня. Не закричала, только прижала палец к губам и показала вниз, на колеса.

Человек захлопнул вагон и набросил замок. Маневровый паровоз свистнул.

Я бросился к дежурному, но состав уже дернулся. Колеса повезли закрытый вагон не к выходному семафору, а по кривой заводской ветке.

- Куда идет этот путь? - схватил я путейца за рукав.

- На «Рубеж». К прокатным цехам.

Последний вагон прошел мимо. Из-за досок трижды ударили кулаком.