Глава 5. Нелюбимая жена

На третье утро Ульяна взяла меня за запястье и начала считать пульс.

- Что вы делаете?

- То же, что вы со всеми. Только спрашиваете потом.

Я сидела на табурете возле палаты Павла, дожидаясь, пока Данила принесет чистую воду. За две ночи мне удалось поспать часа четыре, причем один раз головой на сложенных ведомостях. Пульс был быстрым, ладони дрожали, а буквы в журнале расплывались даже через очки.

- Жива, - сказала я.

- Пока. Ваша очередь лежать.

- У Степана давление падает.

- У Степана давление будет падать и без вашего присутствия возле койки. Ульяна Матвеевна посидит. Данила воду даст. Вы сейчас поедите и ляжете.

- Вы говорите о себе в третьем лице, когда сердитесь?

- Когда врач глупее больного.

Она подняла меня за локоть. Сопротивляться человеку, который уже двое суток выполнял каждое разумное распоряжение, было бы дурной формой благодарности.

Перед отдыхом я проверила пациентов. Степан оставался бледным, но отвечал связно и пил маленькими порциями. Митя дышал через трубку, ругался на боль и просил пустить жену подольше. У Павла два пальца были теплыми, третий сохранял сомнительный цвет. Отек не увеличился. Это ничего не гарантировало, зато позволяло не трогать повязку раньше времени.

В приемной стоял пристав с новым предписанием. Он выглядел оскорбленным тем, что арестованная вместо побега провела две ночи между операционной и палатами.

- Перевод отменен? - спросила я.

- Отложен господином Корженевским до особого распоряжения следователя. Вы остаетесь под надзором.

- Наручник вернете?

- Если потребуется.

- В операционной мешает.

- В спальне не помешает.

Ульяна шагнула между нами.

- Попробуйте прицепить ее к койке. Потом объясните Громову, почему некому смотреть руку.

Пристав решил не спорить со старшей сестрой. Назначил городового у лестницы и велел мне не выходить со второго этажа без сопровождения.

Комната Варвары находилась над женской палатой. Не та, где я очнулась. Та первая была врачебным кабинетом, превращенным в место содержания. Здесь стояли узкая кровать, платяной шкаф, письменный стол и книжная полка. За занавеской скрывался умывальный угол. Окно выходило не на завод, а на небольшой двор с двумя рябинами и прачечной.

На столе ждали тарелка гречневой каши, вареное яйцо и чайник. Нормальная еда, не символ нищеты и не княжеский завтрак. Я съела все, пока Ульяна снимала с кровати покрывало и проверяла простыни на чистоту.

- Эти не из аптечного шкафа, - сказала она. - Сама вчера кипятила.

- Я вам верю.

- А прежняя вы не верила.

Ложка остановилась.

- Часто ссорились?

- Не ссорились. Вы распоряжались, я делала. Ссорятся равные.

- Понятно.

- Нет, не понятно. - Ульяна расправила простыню. - Вы могли три ночи возле больного просидеть. Потом войти утром и спросить, почему сестра не заметила, что у него язык сухой. Будто мы ночью в карты играли.

- Я так говорила?

- Говорили короче. Оттого обиднее.

Я поставила пустую тарелку на поднос.

- Если повторю, скажите сразу.

- Скажу. Теперь вы будто не та, все равно привычка останется.

В ее словах не было мистического подозрения. Люди замечали перемену, но объясняли ее потрясением, страхом тюрьмы или новой хитростью. Это давало мне время.

Ульяна ушла. Я сняла грязный передник, расстегнула платье и обнаружила, что сама не могу достать два крючка на спине. Пришлось позвать молодую санитарку. Она помогла молча, только несколько раз покосилась на старый ожог и синяк возле запястья.

Чистая одежда лежала на стуле: простое темно-зеленое платье, белье, чулки. Ничего нового и роскошного. Ткань была поношена у манжет, но выстирана. Я переоделась, умылась теплой водой и легла.

Сон не пришел сразу. Подо мной было настоящее перо, над головой беленый потолок, за стеной кто-то кашлял. Заводской гудок сообщил о смене, хотя часть цехов после взрыва не работала. Я пыталась вспомнить голос своего ординатора из прошлого и не смогла точно восстановить его лицо.

Испугалась не смерти и не чужого века. Испугалась, что моя жизнь начнет стираться раньше, чем я пойму эту.

Потом уснула.

Разбудил детский голос.

- Бабушка, она притворяется?

- Мелания.

- Я тихо спросила.

Я открыла глаза. В комнате стояли женщина лет шестидесяти с прямой спиной и девочка в темном школьном платье. У женщины были седые волосы, собранные без украшений, и лицо, на котором усталость не смягчала черт. Девочка держала коробку с одеждой.

Тело узнало обеих. В животе сжалось, пальцы вцепились в одеяло.

Агата Корженевская и Мелания, дочь Кирилла.

- Добрый день, Варвара, - сказала Агата.

- Добрый.

Она поставила на стол небольшой саквояж.

- Здесь ваши вещи из дома. Герман попросил привезти необходимое. Остальное останется запертым до решения суда.

- Спасибо.

- Не мне. Я приехала ради Мелании. Она потребовала увидеть, правда ли вы лечите рабочих.

- Бабушка не хотела пускать, - сообщила девочка.

- И правильно.

- Почему?

- Внизу раненые. Можно занести грязь или подхватить что-нибудь самой.

Мелания посмотрела на мои руки.

- Вы отмылись.

- Да.

- Когда папа умер, тоже отмылись?

Агата резко вдохнула.

- Мы уходим.

- Нет, - сказала я. - Пусть спросит.

Девочка подошла ближе. Ей было двенадцать, но держалась она как человек, которого взрослые много месяцев ограждали от ответов.

- Зачем вы его убили?

- Я не знаю, что произошло.

- Вы там были.

- Была Варвара. Я не помню ту ночь.

- Очень удобно.

Фраза явно принадлежала не ей. Скорее взрослым разговорам за закрытой дверью.

- Да, удобно звучит. Поэтому я не прошу тебе поверить.

- А мужики верят. Говорят, вы одному руку пришили.

- Руку не пришивают, она оставалась на месте. Я сохранила часть кисти. Пока только часть.

- Папу вы тоже обещали сохранить?

Я посмотрела на Агату. Та не вмешивалась, но пальцы сжимали ручку зонта.

- Не знаю, что обещала прежняя Варвара. Я бы не стала обещать жизнь после тяжелой операции.

- Герман сказал, операция прошла хорошо.

- Хорошая операция не всегда заканчивается выздоровлением. Иногда человек погибает от кровопотери, повреждения органов или инфекции. Я собираюсь выяснить, почему умер твой отец.

- Чтобы вас не посадили?

- И поэтому тоже. Еще потому, что если лекарства или бинты были плохими, от них могут умереть другие.

Мелания отвернулась к окну. На затылке у нее выбилась тонкая прядь, и этот несовершенный детский вид оказался тяжелее обвинений.

- Папа перед смертью сказал: «Не давай ей бумаги», - произнесла она. - Я слышала. Он про вас сказал.

- Какие бумаги?

- Не знаю.

Агата положила ладонь внучке на плечо.

- Достаточно.

На этот раз я согласилась. Мелания взяла пустую коробку, но у двери обернулась:

- Если вспомните, зачем убили, скажите мне первой.

- Скажу правду, когда узнаю.

Агата задержалась.

- Вы говорите иначе.

- Мне это уже сообщали.

- Не принимайте мое наблюдение за доверием. Кирилл лежал после операции четыре дня. Вы не позволяли Герману войти, прятали журналы, потом отказались объяснять деньги. Мой старший сын не обязан снова полюбить вас из-за нескольких спасенных рабочих.

- Я от него этого не требую.

- Когда-то требовали.

Она указала на саквояж.

- Семейный дом для вас закрыт. Здесь достаточно одежды и денег на мелкие расходы. Если понадобится что-то для лечения, список передайте через контору.

- Личные деньги мне не нужны.

- Это ваши деньги.

- Тем более могу решить, что с ними делать.

Агата внимательно посмотрела. Возможно, прежняя Варвара никогда не отказывалась от материальной самостоятельности, но сейчас любой жест читался через обвинение.

- Не превращайте отказ в красивую жертву, - сказала она. - Вы всегда умели страдать так, чтобы виноватыми чувствовали себя остальные.

Дверь закрылась.

Я осталась лежать, уже не способная уснуть. Прежняя Варвара не была безликой оболочкой для моего удобства. Она любила, ошибалась, давила на людей, молчала тогда, когда нужно было говорить. Мелания потеряла не сюжетную улику, а отца. Герман потерял брата. Даже если Варвару подставили, последствия ее скрытности были настоящими.

К вечеру я вернулась к работе. Павел спал, кончики пальцев сохраняли цвет. Степан попросил еды и получил жидкий бульон. Митину трубку удалось убрать после проверки дыхания, но я оставила его под наблюдением. В тот день улучшений оказалось больше, чем потерь.

Герман пришел после обхода.

- Нам нужно поговорить.

- Если о Громове, отек не усиливается.

- Не о Громове.

Мы прошли в кабинет, где я очнулась. Разбитое окно закрыли досками, стекло вымели. Кольцо с цепью оставалось в стене. На столе лежали два листа.

Герман не сел.

- Следователь согласен оставить вас здесь до выздоровления пострадавших. После этого дело продолжится.

- Разумно.

- Я могу добиться другого.

Он подвинул первый лист.

- Вы отказываетесь от должности при лечебнице и права вмешиваться в заводские дела. После окончания следствия уезжаете из Рудогорска. Я обеспечиваю отдельное содержание, жилье в губернском городе и не требую возвращения в семейный дом.

- А обвинение?

- Следствие не остановится. Но я не стану настаивать на заключении до суда и подтвержу, что вы не пытались бежать.

- Щедро.

- Это не щедрость.

- Знаю. Вы покупаете расстояние.

Он оперся ладонями о стол.

- Я предлагаю выход, при котором мы не будем каждый день видеть лицо человека, разрушившего нашу семью.

- Вы тоже уедете?

- Не играйте словами.

- Тогда говорите только за себя. Я не знаю, что сделала Варвара. Но сейчас у вас в лечебнице плохие перевязки, разбавленные растворы и люди после аварии. Отказаться от должности значит оставить все это тому, кто уже допустил подмену.

- Доктор Лисицкий вернется.

- Он не проверял бутылки.

- А вы за три дня объявили подозрительными аптеку, прачечную и часть завода.

- Я объявила подозрительными конкретные материалы.

- И связали их со смертью Кирилла.

- Связала партия в ведомости.

Герман провел большим пальцем по краю листа. На коже возле ногтя был свежий порез, вероятно, из цеха. Мелочь, которую он обработал сам и не выставлял знаком мужества.

- Чего вы хотите? - спросил он.

- Доступ к лечебнице и журналам. Право останавливать опасную медицинскую работу без разрешения конторы. Деньги на материалы с открытым учетом. И чтобы пристав не стоял в операционной.

- Вы просите власть на моем заводе.

- Нет. Ответственность врача. Если решение окажется неверным, отвечать буду я, а не управляющий, который сэкономил уголь.

- И семейный дом вам не нужен?

- Не нужен.

- Деньги?

- Оплата за работу врача. Не содержание нелюбимой жены.

Слово осталось между нами. Герман выпрямился.

- Вы уверены, что нелюбимой?

Вопрос прозвучал неожиданно. Не признанием, а болью, которой он сам рассердился.

- Человек, которого вы любите, сидит под стражей по вашему требованию.

- Человек, которого я любил, позволил моему брату умереть и молчал восемь месяцев.

- Значит, мы понимаем положение одинаково.

Он долго смотрел, затем разорвал подготовленный лист пополам.

- До возвращения Лисицкого лечебницей руководите вы. Расходы предъявляете конторе. Журналы получите завтра при инспекторе. За территорию без охраны не выходите.

- Пристав вне операционной.

- Вне.

- И аптечные партии проверяются до выдачи.

- С участием Евсея и свидетеля.

- Согласна.

Мы договорились, не простив друг друга.

В комнате меня ждал саквояж. Старый, коричневый, с потертыми углами. Внутри лежали стетоскоп, футляр с инструментами, записная книжка без нескольких страниц, очечник и сложенный передник. Я проверила карманы, подкладку, замки. Ничего.

Потом заметила, что один угол дна толще другого. Распорола два стежка маленькими ножницами.

Из подкладки выпал ключ длиной с фалангу пальца и сложенная вчетверо бумага.

Почерк отличался от подписей в ведомостях. Быстрый, с сильным наклоном.

«Если со мной случится то же, что с Кириллом, числа остались там, где никто не ищет болезни. Ключ узнает Меля».

Ни подписи, ни даты.

Но слово «Меля» объяснять не требовалось.