Глава 6. Подпись поверх пятна

Фабричный инспектор отказался от чая, но сахар положил в карман.

- Для дороги, - пояснил Тихомир Ланцев, заметив мой взгляд. - На станциях подают такую бурду, что сахар приходится возить собственный.

Он был худ, аккуратно выбрит и одет в коричневый сюртук, на котором дорожная пыль выглядела частью ткани. На стол перед ним Герман положил операционный журнал, аптечную ведомость и мою записку из саквояжа. Ключ я оставила у себя. Упоминание Мелании тоже не раскрыла. Втягивать девочку в проверку без понимания, что именно она хранит, было рано.

- Итак, - сказал Ланцев, - обвиняемая врач утверждает, что ее подписи подделаны. Муж обвиняемой предоставляет ей документы для доказательства. Аптекарь считает поставщика мошенником. А поставщик состоит в правлении железной дороги, из-за которой завод еще не обанкротился. Утро обещает быть приятным.

- Я не называл поставщика мошенником, - быстро сказал Евсей.

Он сидел ближе к двери. После ночной попытки украсть бутылку аптекарь выглядел так, будто не спал. Пальцы бесконечно разглаживали край халата.

- Вы назвали содержимое ошибкой склада, - напомнила я.

- Ошибка не мошенничество.

- Если повторяется в большинстве бутылок, разница становится тонкой.

Ланцев поднял ладонь.

- Давайте начнем не с торгового дома, который может прислать сюда десяток поверенных, а с бумаги. Показывайте.

Я открыла журнал на операции Кирилла. Страница была покрыта записями трех дней: первичный осмотр, операция, температура, перевязки, ухудшение. Возле строки об операции стояла подпись «В. Нагорина-Корженевская».

- Что в ней неправильного? - спросил инспектор.

- Пока ничего. Посмотрите на бурое пятно под последними буквами.

- Кровь?

- Возможно. Или раствор йода, или старая вода с ржавчиной. Важно не происхождение. Чернила легли поверх пятна. Здесь край буквы темнее, а здесь линия расползлась по измененному волокну.

Ланцев надел пенсне и приблизил страницу к окну.

- Допустим. Вы могли подписать после появления пятна.

- Могла. Поэтому нужна Ульяна Матвеевна.

Старшая сестра вошла без передника, но с игольницей на запястье. Ее оторвали от ремонта повязок, и она не считала кабинет уважительной причиной.

- Подписывала ли Варвара эту запись при вас? - спросил Ланцев.

- Сразу после операции. Я стол убирала, Данила инструменты считал. Варвара Сергеевна записала и подписалась.

- Пятно уже было?

- Не было. Я бы вытерла.

- Через восемь месяцев вы уверены в чистоте одной страницы?

Ульяна поджала губы.

- В чистоте не уверена. Уверена, что Варвара Сергеевна ругалась, когда я рядом таз поставила. Сказала: «Еще капля на журнал, и будете переписывать сами». Значит, лист был чистый.

Я почти услышала прежнюю Варвару. Не злодейку и не святую, а усталого врача, которая боялась испортить запись и выражала страх раздражением.

- Кто имел доступ к журналу после? - спросил инспектор.

- Он лежал в кабинете. На следующее утро Фрол Данилович забирал.

Евсей поднял голову.

- Зачем инженеру операционный журнал?

- Сказал, хозяину нужен отчет о травме. Вернул к обеду.

Герман стоял у книжного шкафа. При имени Фрола его лицо не изменилось.

- Я отчета не просил.

- Может, для конторы, - сказала Ульяна. - Я не спрашивала. Главный инженер, не санитар.

Ланцев записал показание.

- Порядок пятна любопытен, но доказательством подделки не является. Свидетель могла забыть. Подпись могла быть повторена самой Варварой после исправления записи.

- Здесь нет пометки об исправлении, - сказала я.

- Люди нарушают порядок, доктор. Даже хорошие.

- Особенно хорошие, - заметил Герман.

Я посмотрела на него. Он не пытался унизить, просто не позволял одной находке стать оправданием. В другой ситуации я бы согласилась.

- Тогда сравним почерк.

На столе лежала записка из саквояжа и несколько писем Варвары, принесенных Германом. Одно было адресовано аптеке, другое городской управе, третье самому Герману за год до смерти Кирилла. Я старалась не читать содержание личного письма, но взгляд зацепился за строку: «Ты снова спрашиваешь, когда я вернусь в нашу спальню, а я не знаю, где теперь наша».

Отвернулась к подписям.

Варвара писала быстро. Первая буква фамилии выходила высокой, последняя линия уходила вниз. В подделке все выглядело старательнее, чем в оригинале.

- Вот соединение «ри», - сказала я. - В письмах и записке перо не отрывается. В журнале есть разрыв. И нажим одинаковый на всей фамилии, словно человек выводил образец медленно.

- Вы разбираетесь в почерках? - спросил Ланцев.

- Нет. Я разбираюсь в том, когда рука работает привычно. Здесь человек думал над каждым движением.

- Или врач подписывал после суток без сна.

- Тогда нажим менялся бы сильнее, а линия дрожала.

Инспектор приложил листы один к другому. Евсей вытянул шею, Герман не приблизился.

- Нужен специалист, - решил Ланцев. - В губернии есть человек при банке. Отправим копии.

- Оригиналы останутся здесь, - сказал Герман.

- Боитесь, что я потеряю?

- Уже исчезли лекарства. Я предпочитаю не расширять список.

Ланцев улыбнулся краем рта.

- Поэтому вы еще не разорились, Герман Алексеевич. Доверяете ровно до первой ведомости.

Герман промолчал.

Мы перешли к аптечной книге. В строке о шести бутылках подпись Варвары была похожа больше. Тот же наклон, та же длинная последняя линия. Однако цифра шесть была написана иначе, чем в ее письмах. Крючок закрывался сверху, тогда как Варвара начинала цифру с внутреннего завитка.

- Цифры могли писать в аптеке, - заметил Евсей. - Врач только расписывался.

- Кто заполнял эту строку?

- Помощник. Он уехал весной.

- Имя?

- Николай Плаксин.

Ланцев записал.

- Найдем, если существует.

- Существует, - обиделся аптекарь. - У него еще нос кривой.

- Прекрасный признак для розыска.

Живой обмен на секунду разрядил кабинет. Затем Ульяна перевернула страницу.

- Вот это тоже Варвара Сергеевна получала?

В строке стояла дата второго дня после операции Кирилла. «Марля очищенная, четыре свертка. Карболовая кислота, одна бутыль». Подпись моя.

- Да, - сказал Евсей. - Для перевязки.

- В какое время? - спросила я.

- В два часа пополудни.

Ульяна резко повернулась к нему.

- Не выходила она в два часа.

- Откуда знаете?

- Кирилл Алексеевич задыхаться начал. Мы до вечера возле него были. Данила бегал за льдом, я меняла компрессы, Варвара Сергеевна сидела у кровати.

- Могла подписать заранее.

- Выдача записана в два часа. Кто получил свертки?

Евсей потер шею.

- Не помню.

- А первую запись помните достаточно, чтобы обвинять меня в шести бутылках, - сказала я.

- Там следствие спрашивало. Я показания давал.

- Про эту строку спрашивали?

- Нет.

Герман подошел к столу. Наклонился над записью.

- Я был в палате после трех. Варвара находилась там.

- Вы уверены? - спросил Ланцев.

- Я пытался войти с утра. Она не пустила. Вернулся после совещания, Кирилл уже бредил. Варвара стояла у окна. Я не забуду.

Его воспоминание не смягчало обвинения. Напротив, он помнил, как жена удерживала его за дверью, пока брат умирал.

- Значит, вторая подпись почти наверняка поставлена другим человеком, - сказал инспектор. - Это не доказывает, что первая поддельная, но меняет картину.

Евсей встал.

- В аптеке больные ждут.

- Сядьте, - сказал Герман.

Аптекарь сел.

- Кто имел доступ к книге?

- Я, помощник, доктор. Иногда управляющий проверял.

- Фрол?

- Он главный инженер, не управляющий аптекой.

- Но книгу мог взять?

Евсей посмотрел на Германa, затем на инспектора.

- На заводе Фрол Данилович может взять любой журнал, если скажет, что нужно для отчета.

Ланцев закрыл аптечную книгу.

- Пока документы опечатываем. Выдача лекарств идет при двух подписях: аптекарь и старшая сестра. Никаких старых запасов без проверки.

- Вы парализуете аптеку, - возразил Евсей.

- Нет, добавляю свидетеля.

- Будто мне доверять нельзя.

- Вам и не доверяют, - спокойно сказала Ульяна. - Привыкайте. Мне тоже теперь не доверяют одной.

Аптекарь вышел вместе с инспектором оформлять печати.

Герман задержал Ульяну.

- Почему вы не сказали о журнале раньше?

- Никто не спрашивал, кто его брал. Спрашивали, ошиблась ли Варвара Сергеевна при операции, спорила ли с Кириллом Алексеевичем, пропадали ли лекарства.

- Вы могли понять, что это важно.

- Я сестра, не сыщик. А вы могли поверить жене и сами спросить.

Ульяна произнесла это не дерзко. Собрала игольницу, поправила рукав и ушла.

Герман остался возле стола.

- Все считают, что я должен был поверить, - сказал он.

- Не все. Мелания не считает.

- Вы говорили с ней.

- Она говорила со мной.

- Мать не должна была привозить.

- Запрет не уменьшил бы вопросов.

Он взял личное письмо Варвары, то самое о спальне, и сложил. Не прочитал, потому что знал наизусть или не хотел.

- Перед смертью Кирилл назвал ваше имя, - сказал он. - Потом попросил не отдавать вам бумаги. В вашем столе нашли деньги Бестужева. Лекарства исчезли под вашими подписями. Вы молчали. Что именно я должен был сделать?

- Проверить, могла ли подпись поставить я.

- Варвара могла.

- Тогда почему вторая стоит в то время, когда вы сами видели ее у Кирилла?

Он не ответил.

- Я не прошу вас объявить меня невиновной, - продолжила я. - Прошу перестать защищать обвинение от проверки.

- Вы говорите так, будто не были той женщиной.

- Я не ощущаю себя ею.

- Это удобнее всего остального.

- Да.

Признание остановило его резче спора.

- Удобно не помнить. Удобно не отвечать за ее грубость, тайны и решения. Только я все равно просыпаюсь в ее комнате и смотрю на девочку, которая считает меня убийцей. Удобство быстро заканчивается.

Герман положил письмо в папку.

- Подписи проверят. До ответа я не стану делать выводов.

Для него это было почти уступкой. Для меня лишь начало нормального расследования.

После обеда я вернулась в палаты. Павел жаловался на распирающую боль, но пальцы сохраняли цвет. Степан начал лихорадить, и мы поменяли повязку, не обнаружив явного гноя. Митя попросил табак, получил отказ и объявил лечебницу тюрьмой похуже моей.

Данила вошел в перевязочную с большой книгой под мышкой.

- Я вспомнил, Варвара Сергеевна. Вы раньше велели мне выписывать все травмы из цеховых листков. Я думал, для отчета медицинскому обществу.

На обложке было написано: «Несчастные случаи. Причины и последствия».

- Где нашли?

- За шкафом с гипсом. Упал туда, когда обыск делали.

Мы разложили книгу на чистом столе. Записи шли за три года. Варвара отмечала возраст, цех, характер травмы, инструмент и исход. Некоторые строки были подчеркнуты красным карандашом.

«Разрыв подъемного крюка. Плавка 37-12».

«Поломка оси тележки. Плавка 37-12».

«Излом крепежной серьги. Плавка 37-12».

Четвертая запись относилась к Кириллу.

«Разрушение стопора вагонетки при обычной нагрузке. Плавка 37-12. Тяжелая травма живота и бедра».

Под строкой Варвара добавила: «Не случайность. К. нашел еще три номера. Г. не верит без лабораторной пробы».

Данила прочитал через плечо.

- Г. это Герман Алексеевич?

- Возможно.

- А К.?

- Кирилл.

Я закрыла книгу не сразу.

Четыре разные травмы. Четыре разрушенные детали. Одна плавка.

И один хирург, которого обвинили, когда инженер, собиравший числа, умер после ее операции.