— Да.

— Потому что решили, что уход только убивает.

— Да.

— А ваш брат решил, что остаться — еще хуже.

— Да.

Мы смотрели друг на друга в полумраке, и мне вдруг стало почти физически больно от того, насколько теперь ясна была вся эта страшная семейная трещина.

Один увидел правду и рванул прочь, разрушая все, что мог.

Другой увидел последствия и решил стать стеной, даже если сам в ней застрянет.

И оба оказались в чем-то правы.

И оба — по-своему сломаны этой правотой.

— Это и есть ваша страшная тайна? — спросила я.

Он нахмурился.

— Что именно?

— Что вы не из тех, кто держится за договор из жадности или верности короне. Вы держитесь, потому что боитесь, что если отпустите — все снова умрут.

Тишина.

Очень тихая.

Очень долгая.

Потом он сказал почти беззвучно:

— Да.

Вот и все.

Вот она — его страшная тайна.

Не чудовище под проклятием. Не жуткая магическая форма. Не скрытая тьма в крови.

Хуже.

Человек, который несет на себе чужую смерть как доказательство, что отпускать нельзя.

И потому держит всех — дом, договор, тайны, меня — слишком крепко.

Я медленно выдохнула.

— Кайден…

Он вдруг поднялся.

Резко.

Слишком резко.

И в следующую секунду метка ударила меня его волной — не боли, нет. Чем-то более темным. Почти яростным.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Он не хотел, чтобы я жалела его.

Вот это и было невыносимо.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Смотреть так.

Я тоже встала.

Теперь мы стояли слишком близко — снова.

Комната, ночь, открытая рана, разговор о матери, брате, вине, смерти.

И никакой защиты между нами.

— А как я смотрю? — спросила шепотом.

— Как будто понимаешь.

— Может, понимаю.

Он провел рукой по волосам, словно хотел стереть саму возможность этого.

— Это хуже.

— Для кого?

— Для меня.

Проклятье.

Каждый раз.

Каждый раз он умудрялся говорить вещи, после которых во мне одновременно поднимались злость, жалость, страх и то самое другое, чему я все еще отказывалась дать название.

— Вы правда думаете, что я теперь должна просто вернуться к себе и спать спокойно? — спросила я.

— Нет.

— Тогда что?

Он смотрел прямо на меня.

В камине тихо треснуло дерево.

Метка пульсировала медленно, почти лениво, но от этого только опаснее.

— Тогда останься, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Здесь.

Сердце ударило слишком сильно.

— Это плохая идея.

— Да.

— Очень плохая.

— Да.

— И вы все равно это говорите.

— Да.

Воздух стал густым.

Невозможным.

Проклятым.

Потому что после его “останься” все стало предельно честно. Без игр. Без ревности. Без красивых формулировок.

Останься.

Потому что больно.

Потому что страшно.

Потому что завтра может все кончиться.

Потому что я не хочу сейчас быть один.

И хуже всего — часть меня уже давно хотела услышать это.

— Я не буду спать с вами в одной постели только потому, что у вас плохо со стеной из гордости, — сказала я резче, чем собиралась.

Уголок его рта дернулся.

— Справедливо.

— И не надо выглядеть так, будто это шутка.

— Я и не пытаюсь.

— Тогда…

Я осеклась.

Потому что сама не знала, что “тогда”.

Тогда что?

Уйти?

Остаться в кресле у камина?

Снова запереть дверь и всю ночь чувствовать через метку его боль и усталость?

Кайден очень медленно опустился обратно в кресло.

Будто отдавал решение мне.

И это, пожалуй, было еще хуже приказа.

— Чудовище, — прошептала я.

— Знаю.

Я посмотрела на кровать. На кресло у камина. На стол с бумагами. На его побледневшее лицо. На бинт, который уже чуть темнел от проступившей крови, но хотя бы не рвался вновь.

Потом на внутреннюю дверь.

Закрытую.

Смешная защита.

Смешная граница.

Я подошла к камину, подтянула второе кресло ближе и села.

— Даже не радуйтесь, — сказала, не глядя на него. — Я остаюсь только потому, что если вы ночью снова решите умирать стоя, я хочу это проконтролировать.

Несколько секунд было тихо.

Потом его голос, низкий, уставший, странно теплый:

— Конечно.

Я не смотрела на него.

Не могла.

Потому что если бы посмотрела, то, возможно, увидела бы в его лице что-то, с чем уже не справилась бы до завтра.

А завтра и так обещало убить нас по другим причинам.

Поэтому мы остались в одной комнате.

Не вместе.

Не в постели.

Не как любовники и даже не как люди, которые сделали шаг в одну сторону.

Просто двое у огня, между которыми уже слишком много правды.

Наверное, именно поэтому сон все же пришел.

Не сразу.

Но пришел.

И я не знаю, сколько прошло времени, когда сквозь дрему почувствовала: метка снова дрогнула.

На этот раз — не болью.

Не холодом.

Чужой памятью.

Женский голос.

Очень тихий.

Почти ласковый.

И слова:

Если он покажет тебе чудовище, не беги сразу. Сначала посмотри, кто его сделал.

Я распахнула глаза.

Камин тлел.

Рядом, в кресле напротив, Кайден спал вполоборота, откинув голову на спинку. И в полумраке его лицо казалось жестче, моложе и одновременно уставше, чем днем.

Чудовище.

Сделанное кем-то.

Не родившееся таким.

У меня медленно похолодели ладони.

Потому что я вдруг очень ясно поняла:

завтра я узнаю о нем нечто такое, после чего уже не смогу смотреть по-старому.