*119* Смерть

— Выбор придется сделать тебе, колдун. За двоих, — произнесла старушка.

Напротив Зефироса стояли сразу две Смерти.

Одна — из его мира: в очках, с тугим пучком седых волос и корзинкой цветной шерсти. Вторая — из мира Лив, которая пыталась косить под бизнес-леди. Строгий красный костюм, стрижка боб и сенсорный планшет в руках вместо клубков судеб. Но внешние различия не меняли сути: обе старухи сходились в одном — они были абсолютно безумны.

— Не мне это решать, — Зефирос посмотрел на треснувший посох в своей руке, а затем — на кулон Лив, созданный в Белой Башне и хранивший ее воспоминания. Оба артефакта содержали в себе частицы душ, которые могли стать якорем.

— Боюсь, что именно тебе, — голос старушки эхом отозвался прямо в его сознании. — Выбирай не только разумом, но и сердцем. Ты ведь с самого начала знал, к чему ведет ваш путь.

— Не знал.

— Знал, — она многозначительно ткнула кончиком спицы в сторону посоха. — У вас один путь.

— Она меня возненавидит…

Зефирос боялся не столько ее гнева, сколько окончательной, безвозвратной потери. И как бы эгоистично это ни было, все его нутро цеплялось за возможность.

Лив любила жизнь так, как никто другой. А вот жизнь ее — не щадила. Что, если предложить ей существование вне привычных рамок? Будет ли их новая совместная работа такой уж непосильной ношей?

— Трусливо отказаться, сбежать от ее гнева, но всю оставшуюся жизнь жалеть об упущенном шансе. Или согласиться, встретить последствия лицом к лицу и знать, что хотя бы попытался? — Зефирос зажмурился, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, пугающий ответ. — Хорошо. Что от меня требуется?

— Умереть, но остаться в живых. Все просто, — улыбнулась старушка и резким движением пронзила его сердце длинной спицей.

Зефирос завороженно смотрел, как изумрудное сияние его силы и жизни потекло по металлу, перебираясь на пальцы Смерти. В воздухе она единым росчерком расплела клубок его жизни, и освободившаяся нить прочно окутала древко посоха, перетекая в кристаллы набалдашника. Прежние три самоцвета послушно сменились новыми: алым, лазурным и белым.

Боковым зрением колдун заметил, как вторая Смерть в красном костюме склонилась над бездыханной Лив, бережно кладя кулон ей на ключицу.

А затем Зефирос отключился.

Ощущения были странными. Он пребывал в сознании и одновременно отсутствовал в реальности. Бродил по бесконечному ничто — беспросветной тьме, у которой, однако, был твердый пол. Вокруг него медленно проплывали силуэты, дымные картины и обрывки воспоминаний.

Его жизнь.

Запах маминых булочек, смех отца, первый неуклюжий танец с соседской девчонкой, поступление в магическую башню и вечное соперничество на занятиях с Вэйлором. Первый полет на Прыгуне, побег, странствия… и встреча с Лив.

Лив.

Кадров с ней было немного, но они дышали таким концентрированным теплом, что у него защемило в груди от подступивших слез. Он отдал свою человеческую жизнь ради того, чтобы у нее появился шанс на новое существование. С ним или без него. Лишь бы она начала все заново — так, чтобы никто больше не посмел причинить ей боль. Кто ведь рискнет обидеть Смерть?

«Зефирка…» — мягким эхом разнеслось во тьме.

Ее улыбка, ее голос, фантомные прикосновения. Теперь он чувствовал все это в сотни раз острее, чем прежде. Если он действительно стал новой Смертью, то было удивительно, что в нем вообще сохранилась способность чувствовать. Или теперь он сам мог контролировать эти приливы эмоций?

«Зефирос!» — повторился зов, пробивая пелену небытия.

Колдун резко открыл глаза и попытался сделать глубокий вдох. Не вышло — грудную клетку что-то тяжело сдавливало. Зефирос опустил взгляд и увидел знакомую макушку с тусклыми розовыми прядями. Девушка сидела рядом, уткнувшись лицом ему в грудь, и безутешно плакала.

— Котенок…

Она резко вскинула голову. Заплаканное лицо, покрасневшие глаза. Он не любил, когда она плакала. Не хотел. Не из-за него.

— Не плачь, прошу тебя.

— Зефирос… — прошептала она, не мигая, словно боялась, что видение исчезнет. В следующую секунду Лив бросилась на его шею. — Очнулся… Очнулся, живой!

— Ну как тебе сказать… Полегче, больно же, — он осторожно приобнял ее за спину, хотя тут же поймал себя на мысли, что и боль, и потребность в воздухе — теперь не более чем многолетняя привычка тела.

— Спасибо, — прерывисто шептала Лив, утыкаясь ему в ключицу. — Спасибо… Там, в темноте, было так жутко. Я осталась совсем одна. Вокруг крутилась вся моя жизнь, и я… я не хотела туда возвращаться. Не могла. Ненавижу ее. Всю ее. Почти всю, — на последних словах она подняла на него взгляд.

— Лив, — он задумался, подбирая слова. Но глаз не отвел. — Это нельзя назвать нормальной жизнью, но я не мог просто позволить тебе уйти. Не так.

Она отпрянула, вытирая лицо рукавом. Выделение слез тоже было лишь физиологической памятью, но эмоции, бушевавшие в ней, оставались настоящими. Чувства не были привязаны к плоти — они принадлежали душе, которая теперь жила в хранящих артефактах.

— Ты отдал свою жизнь, чтобы спасти меня, Зефирка. Ты умер ради меня, — повторила она, постепенно осознавая масштаб случившегося. — Мне плевать, что нас ждет дальше. Научимся. Справимся. Главное… пообещай, что мы будем вместе. Пожалуйста. Только не оставляй меня одну с этим, ладно?

Вместо ответа Зефирос поцеловал ее. Сначала робко, едва касаясь губ, а затем чувственно и глубоко. Новое, измененное тело не имело опыта в подобных ласках, но оно отозвалось мгновенно, подчиняясь давнему, глубокому желанию души.

И не физический контакт был важен в этом поцелуе, а то, что они вкладывали в него. Иногда, чтобы признаться в вечной преданности, слова не требуются. Все можно выразить без них.

— Обещаю, — тихо произнес он, неохотно прерывая поцелуй. — На веки вечные.

— И немного дольше, — сквозь слезы улыбнулась Лив.