Глава 18. Игра в поддавки

«Сегодня Игорь с Яриной придут к нам на ужин. Постарайся побыть хорошей женой, а-ха-ха»

Стоит прочитать сообщение от Амиля, как меня начинает точить возмущение. Ну, зачем им понадобилось приходить? Так некстати! Я же не просто так игнорирую звонки сестры. Встреча приведёт только к тому, что мы с ней снова поссоримся. Вот и всё. Не вижу смысла снова мириться, ведь причина раздора и ныне там. Ну, улыбнёмся мы друг другу для вида, а дальше что?

— У тебя коса расплелась, — звучит мне в спину сухо.

Неторопливо оборачиваюсь к стоящему на крыльце универа Чепразову.

— Я знаю. Хочешь заплести?

— Обойдёшься. Это не моя забота.

— Вот и я так думаю. Что-то ещё?

— Просто знай, что у меня всё пучком. Ты же гордая, первой не спросишь.

Когда он обнимает выпорхнувшую на улицу Настю, я начинаю понимать, к чему это всё. Руслану, видимо, просто важно показать, что это он от меня отказался. Кому-то ещё расти и расти… Впрочем, пусть себе тешится, на здоровье.

— А, ну да. Вы молодцы. — Показываю им большой палец.

Удивительно, как быстро остыл ко мне интерес Насти, едва я перестала волновать её ненаглядного. Всё, наконец, встало на свои места, и мне этот расклад определённо нравится.

Дома ношусь как угорелая в попытке наспех сообразить приличный ужин. Ахметов воспитанию поддаётся слабо, если начистоту — вообще никак. Наши споры не затихают на секунду. Он меня пытается задобрить дорогими подарками, я ему принципиально не готовлю. Так и живём как на войне уже вторую неделю.

Эта его «временная подработка», как и «устроюсь по специальности» Ярины — может тянуться годами. Проще заморить Амиля голодом, и я сейчас не только про еду. Поэтому вчера ему в сердцах пообещала, что на поблажки может не рассчитывать.

Дёрнул же чёрт Рогожиных собраться в гости! А треплом быть не хочется, вот же гадство.

— Аля, а давай сегодня завалимся смотреть новогодние комедии? Я купил мандарины, — кричит Амиль, раздеваясь в прихожей.

— Не получится. У нас ожидаются гости, помнишь? — отзываюсь, едва сдерживая широкую, застенчивую улыбку. Злюсь на него постоянно, но и запретить себе им дорожить не получается.

— Ну мало ли. Вдруг приехать не смогут?

Да прям. И вообще, откуда в его тоне столько энтузиазма? Не сказать, что они с Рогожиным друг друга сильно жалуют.

— Игорь всегда держит слово. — Поворачиваюсь к двери на шуршание пакета. Помимо цитрусовых, в руке обтянутой кожаной перчаткой красуется очередной букет. — Скажи-ка, милый, а ничего что у нас ещё прошлые пионы в вазе не завяли? Зачем нужно было так тратиться?

Он всегда приносит цветы, когда по-крупному напортачит. То есть минимум дважды в день.

Даже Чили, которая до этого на табуретке чинно пила перепелиное яйцо, кажется, застывает в немом вопросе. Что на этот раз?

— Так ведь по феншую вазы всегда должны быть чем-то наполнены, а увядающие бутоны начинают источать негативную энергию ша.

Спрашивается, кто меня дёрнул смотреть перед сном учение про живые потоки Вселенной? Полчаса просвещались, а поток словоблудия Ахметова третий день не заткнуть.

Ах, точно. Он и дёрнул. Вернее, его руки, живущие каждый вечер какой-то совершенно своей жизнью. Руки, вечно что-то нащупывающие прямо через пижаму и странно задерживающиеся на всех моих округлостях, словно поглаживая их. Самое обидное, что мне это распутство нравится. Я готова смотреть что угодно, лишь бы донельзя увлечённо ничего этого «не замечать».

Так-то я продолжаю держать оборону. Никакие вольности Амилю не обломятся, пока он, бандит позорный, продолжает разбирать чужое добро. Или я не хозяйка своему слову.

Ладно тело слабо, но мозги-то всё ещё при мне.

— Знаешь что? Я сейчас начну источать сквернословие, если ты немедленно не признаешься, что опять учудил. — Собираю в кулак куцые остатки упрямства, а те всё тают как снежные хлопья на тугих белоснежных бутонах.

— Ну что ты вечно на меня наговариваешь? — бесстыже ухмыляется мой муж. Вот теперь ощущение подвоха подскакивает под все сто процентов. — Лучше поблагодари меня, как я вчера учил. — Вытягивает губы.

Стоит, зараза, и выжидающе смотрит на меня, а мне жуть как хочется подойти, но сейчас ведь к стенке прижмёт к чертям собачьим, а я снова пискнуть не успею и дай бог, в этот раз не забуду, как меня зовут. Ахметов такое каждый вечер проворачивает. Эх! Как бы ни хотелось сдаться, а показать ему излюбленную комбинацию из трёх пальцев всё равно придётся.

— Никто к нам в гости не собирается, да? — осеняет догадкой остатки моего не поплывшего разума.

Вот теперь желание заехать букетом по его довольной роже капитально гасит всплеск гормонов.

— Я же предупреждал, что если реально захочу поесть нормально, то будет по-моему.

— Ахметов, ты скотина.

— А то, ещё какая. — Он даже не пытается скрыть самодовольство, а потом и вовсе жестом фокусника достаёт из пакета подсвечник и свечи.

— Что ты делаешь?

— Приглашаю тебя на романтический ужин.

Мне положено обидеться, неподдельно, страшно, но вместо этого лишь насуплено развязываю бретели фартука.

— Учти, я с тобой не разговариваю.

— Да ладно? — Амиль нахально вскидывает бровь. — Дорогая, ты просто сокровище. Я же думал, что круче, чем вкусно поесть уже некуда. А тут такой бонус — никаких нотаций!

Только не смеяться. Аля, не сметь!

Забираю цветы, пряча лицо за завесой волос.

Все плюсы принятого решения осознаю за ужином, рдея от его нехитрой похвалы. И готовлю я отменно, и красива до сбоев сердца, и вообще… посуду он сам помоет!

Вот это что-то новенькое, но становиться у раковины мой сытый мужчина отнюдь не торопится. Следует по пятам в спальню, где уже привычно, стоя спиной к спине, раздеваемся.

Амиль притворяется, что жутко вымотан, а я делаю вид, что не догадываюсь, почему в комнате никогда не задёргивается занавеска. Мысль, что он каждый раз голодно разглядывает моё отражение в окне, смущать перестала до неприличного быстро. А вот волнуюсь с каждым разом всё сильнее. И засыпать, пока он, весь горячий как печь, вертится под боком, становится невыносимо сложно.

— Я же сказал, не собираюсь тебя торопить, расслабься. Просто люблю спать голым.

Я спать голой не люблю, но…

Кто, кроме нас, об этом узнает?

Зажмуриваюсь, впервые стягивая с себя всё до последней тряпки. Не в поощрение, нет. В наказание.

Нельзя супругу обманывать, поэтому…

— Сладких снов, дорогой.

В последний момент мысль, что он видит меня полностью нагой шпарит таким стыдом… Ох, мамочка! Под одеяло проскальзываю как кубик льда по глади утюга.

— Спокойной ночи, — звучит с не меньшим сарказмом.

Если сначала я думала, что он снова проглотит провокацию, то теперь могу подтвердить — ошибалась. Амиль действительно держит слово — я всё ещё просыпаюсь невинной… технически. Но в остальном…

Поверить не могу, что позволила… Что его рот настолько порочен, а губы умеют ласкать не хуже рук. Что пальцы Ахметова держат крепче тросов, а я могу быть тому благодарна.

Никакой спокойной ночи у нас не получается. Кажется, целая вечность проходит, прежде чем Амиль действительно засыпает, а я продолжаю блаженно смотреть в потолок. Глаза закрываю с мыслью, что утром непременно спишу всё на сон, иначе взгляда от пола оторвать не посмею. И без вариантов потребую вместо букета купить мне диван, потому что завязывать с тёмными делами Ахметов ну ни в какую не собирается.

***

Амиль

Утро встречает меня холодной постелью и звуком работающей кофемашины. Не знаю, что на этот раз придумала себе Аля, но вместо закономерного продолжения жаркой ночи я несолоно хлебавши натягиваю ставшие уже привычно тесными поутру боксеры.

А ведь могли бы продолжить! Можно подумать, я был недостаточно хорош.

Лениво поднимаюсь с кровати, подумав, оставляю остальные вещи нетронутыми и иду на запах, лелея не самые благочестивые помыслы. Должна же она была хоть немного оттаять?

Но при виде жены в дурацкой водолазке, весь оптимизм моментом улетучивается. Вот же зануда чопорная. Нет, я всё-таки скоро начну искрить, в мозгах перемкнёт и привет пациентам Кащенко.

— Доброе утро, — бормочет Аля скороговоркой, не поднимая на меня глаз. — Завтрак на столе. Сейчас оставшиеся оладьи дожарю и убегаю.

Понятно, будем делать вид, что ничего не было.

Ощутив укол разочарования, сверлю немигающим взглядом стройные ножки, стараясь не замечать, как от воспоминаний подскакивает пульс.

Нужно успокоиться и идти работать.

Она перебесится. Я тоже поначалу нос воротил, всё совесть испачкать боялся. Это прошло, стало чем-то обыденным. Не озверел, не сел. В общем, жить можно. Во всяком случае, намного лучше, чем при имеющихся у меня альтернативах.

А Альку я этой ночью дожму. Поиграли в поддавки и хватит.

Залпом запиваю сухость в горле крепким кофе.

— Ты когда-нибудь добегаешься, — выдыхаю, уставившись на задние карманы её джинсов.

Да уж, неудивительно, что организм в постоянной боевой готовности. Простора для фантазии, как таковой не остаётся, эластичная ткань обтягивает каждый изгиб будто вторая кожа. Нарочно она так вырядилась или меня и пыльный мешок сейчас взбудоражит даже гадать не хочу.

— Почему не ешь?

Какой же хмурый у неё взгляд. Ни толики недавней нежности. Хоть улыбнулась бы, что ли, чёрт возьми!

— Тебя жду, — усмехаюсь, рывком выдвигая второй стул.

— Я не буду завтракать, опаздываю.

Понятно, я слишком много хочу…

Такие правильные девочки, как Аля, не миндальничают наутро с хулиганами. Какой бы безумной ни выдалась предыдущая ночь, при свете дня они предпочтут изображать амнезию. Для них мелкие вредители вроде меня, табу. «Брось каку», как наверняка учила мама в детстве.

Но завтрак приготовила. Потому что хорошей жене так положено. Представляю, какой вызываю у неё когнитивный диссонанс что ни день. А я ведь знал, что так будет, но даже не догадывался, насколько это грузит.

«И кто в этом виноват?» — жуть как хочется вспылить.

— Сядь, — не собирался приказывать, оно само как-то вырывается эхом моих мыслей.

Аля ерепенится мгновенно. Нет, внешне она сохраняет спокойствие, но вся сжимается, как больная птица, и в голубых глазах мелькает, что-то такое, от чего в моей груди образовывается болезненный пролом.

— Амиль, то, что между нами случилось вчера… Это не даёт тебе права разговаривать со мной в таком тоне.

— Я знаю, — От моего размеренного голоса Аля незаметно вздрагивает. — Перестать накалять ситуацию. Не будь трусихой, просто пройди за стол, посиди со мной по-человечески. Давай обсудим, что конкретно тебе так сильно вчера не понравилось.

Знаю, что понравилось. Видел насколько. И в упор не понимаю, почему мы до сих пор изображаем из себя чужаков. Нет, её мотив-то мне как раз ясен, но настаивать, расписывая мне очевидные риски, бесполезно. А раз так, почему мы делаем вид, что избегать прикосновений в порядке вещей?

— Сам факт не понравился. — Она отводит глаза, оставаясь стоять неподвижно. Стесняется, разумеется. Возможно, считает себя распущенной, грязной… Чёрт знает, что творится сейчас в её голове. Вот это я и собираюсь выяснить, разубедить, если понадобится.

— Боишься, что, если зайдём ещё чуточку дальше, нечем станет на меня влиять?

— Именно так.

Поразительная честность. Я не могу не ответить ей тем же.

— Поверь, ты этим ничего не добьёшься. Со мной такие фишки не проходят.

Притягиваю Алю к себе, слегка расставив ноги, чтобы быть друг к другу максимально близко. Запах её духов насыщает воздух и жаркой тяжестью оседает в лёгких. Зачётная всё-таки водолазка, в облипочку.

— В это верится с трудом, когда ты на меня так смотришь.

Запрокидываю голову, чтобы видеть её лицо.

— Как смотрю? — уточняю, чувствуя, что сейчас сдохну от удушья, если не украду хотя бы поцелуй. — Как будто собираюсь разложить тебя прямо на этом столе?

Сузившиеся зрачки, раздувающиеся ноздри — беситься изволит. Упрямства в ней с лихвой. Ну вот зачем так загоняться? Хорошо же всё.

— А жестить обязательно?

— В боевом режиме ты более разговорчивая, — признаюсь с открытой улыбкой. — Тянуть ответы клещами не то, чем я хочу заниматься, сидя перед тобой в одних трусах.

— С удовольствием избавлю тебя от своей компании.

Она дёргается, пытаясь отстраниться, но я крепко сжимаю её ноги коленями. Мы не закончили.

— Не так радостно. — Сбиваю Алю с толку невинным поцелуем в раскрытую ладонь. — Ты разве не слышала, что нельзя прощаться в ссоре?

— А разживаться на чужом горе можно?

— Я первый спросил. — Сжимаю крепче её кисть, не позволяя вырвать руку — Поцелуй меня разок на удачу.

Во мне борются досада и неутолённый голод, а ещё желание запереться с ней сегодня в квартире и спустить оба наших ключа в унитаз. Желание, пугающее по своей силе.

— Дурак, — бросает Аля, вспыхивая до корней волос. Всё же отскакивает. — Плиту сам выключишь.

— Ну и дура, — огрызаюсь ей вслед.

Будь она неладна.

Работа помогает отвлечься. К вечеру в голове проясняется, а тело сковывает привычная усталость. Бокс не шибко хорошо отапливается, холод отнимает львиную часть сил. Но когда отпахать остаётся четверть часа, Арсен привозит новенького немца, в очень хорошей комплектации и по вкусной цене.

Навар маячит очень уж жирный. На пару с Киром до ночи разбираем, режем — фактически авто, а в планах уже прибыль.

Как в насмешку над моей самоуверенностью именно сегодня на территорию въезжают три машины ППС. На такой случай в боксе предусмотрена ещё одна дверь, но эффект внезапности делает своё черное дело — Кира вяжут первым, меня удар дубинкой подкашивает немногим дальше.

Лежу щекой на ледяном полу, что по идее должно бодрить, а всё равно ничего из того, что грозными голосами гундит бригада оперов не разбираю. Разочарование в себе грызёт так глубоко, так яростно. Мог ведь не накалять, не огрызаться.

Просто обнять напоследок. Никогда не думал, что это так много на самом деле значит.