Глава 20. Подарочек

— Аленька, ты только не нервничай, — лепечет Ярина, подсовывая мне под нос вторую чашку ромашкового чая. — Тебе нельзя.

— Это тебе рот открывать нельзя, — ворчу, отряхивая с пальцев крошки от печенья. — Где я так провинилась, что ты мне постоянно всё портишь?

— Откуда мне было знать, что у вас любовь? Вы же постоянно собачитесь как оголтелые!

— Любовь бывает разная, знаешь ли. Наша вот такая, с придурью.

— Ну хватит, Аль. Мысли позитивно. Зато теперь Игорь знает правду. Выручит твоего бандюгана и, наверное, даже меня не убьёт… — тут повисает неуверенная пауза, но Ярина спешит заполнить её истерическим смехом. — Всё-таки от живой меня больше толку. Буду племянников нянчить. Хорошо же всё, ну что ты?

— Обманула я Игоря. Не было у нас ещё ничего, — хмыкаю, наблюдая за ползущей от удивления вверх бровью сестры. — И твоими стараниями может не быть. А я, между прочим, однолюб. Вот помру девственницей, тогда ты за грехи переродишься в жабу. Будешь языком своим длинным насекомых ловить.

— Фу. Ты что совсем сбрендила, ужасы такие говорить на ночь глядя? Ахметов на тебя как-то нехорошо влияет. Может, мы тебе мужа поприличней подберём?

— Давай ты не будешь меня бесить?

— Ты пей чаёк, пей, — бормочет Ярина, остервенело тряся над своей чашкой пузырёк с валерьянкой. Не удивлюсь, если утром на шлейф её дыханья дружненько сбегутся все коты района.

— Да не хочу я твой гадский чай. — Отбираю у этой истерички капли и вкладываю в дрожащую ладонь телефон. — Я хочу, чтобы ты разузнала, есть ли какие-то новости.

— Я не буду звонить мужу. — Не иначе как в припадке эмоционального недержания она запускает мобильником в корзинку с печеньем. — Ты слышала, как он газанул когда отъезжал? Точно тебе говорю — протекторами колею во льду расплавил. Нет, сейчас лучше не нарываться, пусть остынет.

— Знаешь что, моя хорошая? Кашу заварила ты, это, во-первых. Во-вторых, Игорь остывает уже не первый месяц, просто сегодня скажем… немного взбешён. Если он никого не прибил в состоянии аффекта, то сейчас снимать с тебя скальп и подавно не станет. Просто запомни на будущее, мужчины не любят примерять рога. Это нормально. А если уж ты решила поиграть в свободные отношения, то позаботься сперва о своей независимости. Всё, не ищи отговорки. Звони ему.

— Аль, не дави. Дай мне прийти в себя, это и так всё слишком.

— Как чудить, так ты была бесстрашней. Ладно, трусиха, пей свою ромашку, подождём новостей ещё полчасика. И, пожалуйста, начинай ценить то, что имеешь. Другие о таком не могут и мечтать.

— Знаю, — вздыхает сестра, и я каким-то шестым чувством понимаю, что это не пустой трёп. — Когда Игорь тем днём вошёл в комнату, у меня вся жизнь перед глазами промчалась. Я ведь его головой выбирала, не сердцем. Старший лейтенант, с квартирой, перспективный… С тобой, опять же, нашёл общий язык. Пусть я совсем зелёной была, но не дурой, понимала, что буду тянуть — уведут. Так и выскочила замуж, толком в себе не разобравшись. Когда ровесницы ходили в клубы и собирались в кафешках, я еле уломала его отпустить меня учиться заочно. Мне не на что было жаловаться, но постоянно казалось, что я что-то в жизни упускаю.

— Разве не твой выбор сидеть в золотой клетке?

Честно говоря, я смутно помню то время. Ребёнок ребёнком, что с меня взять?

— Игорь же тоже не дурак, прекрасно всё понимал, — кривит она губы в задумчивой улыбке. — Ревновал жутко, к каждому столбу! Первый год даже в магазин одну не выпускал. Не буду лукавить, мне с ним было хорошо. А вот химии не было, понимаешь? Не набегали мурашки, о которых все столько рассказывали, не дрожали коленки и других мужчин в моей жизни тоже ни разу не было…

— С Ахметовым у тебя, выходит, всё это было?

Пытаюсь подавить ревность, но внутри всё дрожит. Голос вибрирует тоже.

— С ним всё вышло спонтанно. Даже обдумать толком не успела. Игорь как раз зачастил по командировкам, я поняла, что старею. И хоть любимой была, самой, как казалось, не довелось полюбить. Бабочек в животе почувствовать не успела.

— Вот из-за этих проклятых бабочек люди становятся повёрнутыми на всю голову.

Теперь я хорошо понимаю, о чём она говорит. Вовсе это не выдумки. А ощущение, что ещё немного и сама воспаришь, рассыплешься, по ветру развеешься. Самой не раз напрочь отключало голову от одного касания Амиля. И будь сейчас речь о любом другом, обняла бы её по-сестрински, поддержала бы, но что-то ревнивое внутри не пускает меня, держит на месте.

От улыбки в уголках глаз Ярины появляются тонкие морщинки.

— Алька, ты давай себе там только не придумывай. Ничего я к твоему ненаглядному не испытываю. То был самый обычный кураж и чувство новизны. Мне понадобилось едва не потерять Игоря, чтобы понять — ничто не заменит той родственной привязанности, что между нами возникла с годами. А мурашки, они всё равно со временем теряют остроту, как в детстве восторг от новой игрушки. И вообще, твой Ахметов болван, каких поискать. Мой Игорёк в тысячу раз лучше.

— Давай мы сейчас не будем мужьями мериться? — Зыркаю на сестру исподлобья, отхлёбывая противный чай.

Рогожин по-прежнему мой идеал, а Амиль… Амиль мой воздух со всеми своими изъянами и недостатками. Неважно, насколько тот чистый или токсичный, а без него жизни нет, как ни морщься.

Я медленно потягиваю чай у батареи и не могу согреться. Вой ветра за окном похож на рёв моих страхов. Кажется, что неопределённость меня заморозит, вытянет всё тепло, пока не стану бесчувственной статуей. Ярина тоже молчит, потерянно обводит ногтем узоры на скатерти.

Короткий звонок в дверь разбивает наше оцепенение вдребезги.

— Я открою. — Срываюсь в прихожую, надеясь, наверное, на то самое чудо, которого сегодня не дождалась.

Но на лестничной площадке пусто.

— Здр-р-равствуйте, — картавый детский голос звучит справа, у внешней стены.

Выглянув, вижу мальчишку, курносого, щуплого, лет примерно пяти.

— Ошибся дверью? — говорю как можно мягче.

Ребёнок со вздохом поднимается с большой спортивной сумки, на которой сидел, и протягивает сложенный вдвое лист бумаги.

— Я пр-р-риехал жить к папе.

За спиной раздаётся сдавленный возглас. Хорошо хоть не матерный, недаром весь вечер ромашку глушили.

— «Игорю», — потрясённо зачитываю выведенное убористым почерком. И окончательно впадаю в ступор, напарываясь на испуганный взгляд распахнутых детских глаз, как две капли воды похожих на холодные омуты Игоря. — А где твоя мама, малыш?

— Убежала. — Мальчишка закусывает задрожавшую губу и с грустью смотрит в густой полумрак лестницы. — Сказала, тепер-р-рь папина очер-р-редь со мной нянчиться. И… мне холодно.

С недоумением смотрю на тёплый шарф, варежки на верёвке, добротную курточку. Касаюсь бледной щеки, а та полыхает.

— Ярина, это твоя семья, тебе решать. Но у него жар… — сообщаю взволнованно.

— Я его прибью, — рычит сестра и, очевидно, тоже разглядев испуг на детском личике, мягко поясняет: — Не тебя. Кобеля одного, будь он трижды неладен! Проходи, подарочек, давай помогу тебе разуться. Как тебя зовут?

— Р-р-ростислав.

Забираю увесистую сумку, прислушиваясь к посторонним звукам. Так и есть, пролётом ниже удаляются частые шаги. Спасибо, мамаше хотя бы хватило ума убедиться, что мелкого не прогонят.

На негнущихся ногах возвращаемся на кухню, где Рос стеснительно сообщает, что ему пора пить таблетки. Пакет в боковом кармане сумки. Простудился, когда играл с папой в снежки…

— Я худею… — бормочет Ярина, доставая из бара коньяк. — Тут одной валерьянкой не упьёшься.

— Прекрати, — шикаю. — Какой пример ты подаёшь? Молока лучше с мёдом ребёнку нагрей.

— Пардон, — спохватывается она, возвращая бутылку на место. — Тут и умом тронуться недолго… Рос, видишь вон ту дверь? Иди вымой хорошенько руки. Аль, ты пока прочитай, чего пишет-то?

— Так это для Игоря.

— Ничего, этот му… флон гулящий поклялся делить со мной всё пополам. Поправок про личную переписку не было.

— Если бы я знала, чем выльется та наша пьянка на корпоративе, ноги бы моей на нём не было. Уволилась бы! Это несправедливо, что ты продолжаешь жить припеваючи с любимой женой, а у меня нет времени устроить личную жизнь. Твой пацан постоянно чем-то болеет. Я устала! И не надо опять говорить, что ты его содержишь. Свободу не купишь. Шанс второй раз построить карьеру не купишь! А твои встречи с ребёнком урывками слишком короткие, чтобы оставить всё как есть. Я улетаю. Прости, если создаю тебе проблемы, но мне ты их создал гораздо больше. Я ребёнка вырастила, дальше воспитывай его сам. Новый номер скину позже. Держи меня в курсе, чем смогу помогу. На этом всё. Прощай.

— Охурметь… — нервно икает Ярина. — Беру свои слова назад. Мой болван побил все рекорды.

— Что делать будешь? — Подаю вернувшемуся мальчишке полотенце. — Смотри, хороший какой парень растёт, самостоятельный.

Не пытаюсь на неё повлиять, просто не хочу добавлять слёз на детских слипшихся ресничках.

— Я ещё мусор-р выносить умею, — робко включается в разговор сын Игоря, обеспокоенно сжимая махровую ткань в маленьких ладошках. — И посуду за собой мою, убираю игр-р-рушки…

В детском голосе столько надежды, что её можно черпать, как воду и размочить даже самое чёрствое сердце.

— Молодец, — обрывает Ярина взволнованный лепет, вставая перед ребёнком на корточки. Помогает расправить закатанные рукава рубашки. — Ты хороший мальчик, даже не сомневаюсь. Аль, — поднимает на меня растерянные глаза. — Чёрт побери, что теперь делать-то? Он же не виноват, правда?

— Дети не должны страдать, в любых обстоятельствах, — говорю как есть, сложив, наконец, воедино все факты. — Теперь понимаешь, откуда ветер всепрощения дует? У Игоря самого рыльце в пуху, так что, пожалуй, пока не быть тебе жабой. Можешь, конечно, закатить скандал и хлопнуть дверью. Поверь, я тебя пойму. А можешь оставить всё как есть. Решать тебе. Только сперва хорошо всё взвесь. Выберешь то, к чему действительно готова, и больше к этой теме не возвращайся. Иначе замучаете друг друга.

— Алька, ты так выросла, — шмыгает она носом, сжимая меня в объятиях. — Когда успела-то? Куда подевалась моя тепличная девочка?

— Знаешь… — Смаргиваю набежавшие слёзы. — Одни мужчины просто делают из девочки женщину, а есть такие, как мой Амиль. С ними ты взрослеешь без этого всего… Ну всё, перестань. Сейчас молоко убежит. Мне остаться?

— Не нужно. Пока я одна, хочу всё обдумать.

— Тогда я поеду домой.

— Позвони, как доберёшься. Если будут новости — дам знать.

Завтра, точнее, сегодня уже, надеюсь, и в моей жизни всё прояснится. А сейчас…

Город засыпает снегом. Крупные хлопья вьются, смягчая резкость неоновых огней, укачивают. Накидываю капюшон и выбегаю из такси в белый плен. Тревога никуда не делась, лишь временно притупилась на фоне передряг в семьи Ярины.

Квартира спит. Так тихо. Только с лоджии доносится лёгкий, едва уловимый лязг прутьев, на который я иду, чтобы скоротать остаток ночи за разговорами. По факту с крыской, а по сути — сама с собой. Ещё бы не накрутить себя. Вернётся — загрызу ведь. Или всё-таки зацелую?