Глава 33

Залетаю в дом, словно разум охватила демоническая сущность. Готов крушить все, что попадется на пути. Напоминаю себе своего отца сейчас. Злости… Ее слишком много. Никак не могу обуздать эмоции, хотя уже начинаю проваливаться в отчаяние.

Гнев сменится апатией, безразличием к происходящему.

— Данис, — кто-то окликает.

Резко поворачиваюсь. Передо мной в метре стоит Зоя. Она управляющая в доме. За всем следит, за всеми бдит.

Да-да, у нас до сих пор как в начале девятнадцатого века.

— Чего тебе? — рявкаю, сам того не замечая.

Внутри все еще бушует ураган, и имя ему Катя. Катрин!

Зоя опускает взгляд. Вижу, как нервно теребит свои ногти, и выдыхаю. Я сейчас себя веду один в один как он. Как человек, которого презираю.

— Прости, Зоя. Я не хотел грубить. Просто извини.

— Все в порядке. Я лишь хотела напомнить, что ближайшие четыре дня меня не будет. У дочки день рождения, полечу к ней.

— Хорошо. Я помню, ты предупреждала. Не уходи, — вытягиваю указательный палец, — пять минут, — прохожу вглубь гостиной и достаю с книжной полки конверт.

Зоя стоит там, где я ее оставил. Шага не сделала.

— Вот, — вручаю конверт, чувствуя, как медленно остываю, — с праздником тебя. Это для дочери.

Зоя бормочет благодарности, а потом заглядывает в конверт.

— Мальчик мой, ты сошел с ума? — охает и присаживается на боковую спинку кресла. — Это слишком много.

— Ты говорила, что у вас были проблемы с оплатой тренера.

— Говорила?

— Ладно, — улыбаюсь, — я слышал, как вы с Михалычем это обсуждали.

Михалыч поддерживает дом в порядке по технической части. Он и механик, и сантехник, и кто угодно, короче.

— Неудобно, — Зоя поджимает губы. — Ты и так не раз всякие премии выписывал, когда у нас проблемы с деньгами были.

Дочь Зои — теннисистка. Пока особо никуда не пробившаяся, но перелеты, игры, оплата тренера, корта — все это влетает им в баснословную сумму, как я понимаю. По их меркам.

— Бери и не парься, — падаю на диван и тянусь к стоящей на столике бутылке рома.

Зоя мгновенно меняется в лице, теперь смотрит уже неодобрительно. Будто хозяйка в этом доме она, хотя нет, как воспитатель она пялится.

— Только не говори сейчас: «Куда смотрит мой отец?». Ладно? — откровенно насмехаюсь.

— Шалашовкам в трусы он смотрит, вместо того чтобы…

Видимо, из-за того, как скривилось моя рожа, Зоя решает замолчать. Тема отца болезненная. Для меня, да и для всего персонала в целом. От тираничный, деспотичный, напрочь поехавший урод.

— Твой посыл мне нравится, — снова смеюсь. — Выпьешь?

— Нет, и тебе не советую.

Зоя впервые за все время набирается смелости и садится рядом. Обычно все держатся обособленно, беспрекословно выполняя работу, и блюдут субординацию. Можно сказать, это наши негласные правила по сосуществованию на одной территории.

— У тебя что-то случилось? — кладет конверт себе на колени.

Пожимаю плечами, но теперь действительно прикладываться к бутылке не спешу. Хотя по закону даже уже право имею. Месяц назад восемнадцать стукнуло.

— Рассказывай, я могила, — проводит пальцами вдоль губ.

— Сравнение так себе, — ставлю бутылку обратно на столик.

— Поссорился с девушкой? Вы же с Катей встречаетесь, да?

— Дружим, — осекаюсь. — Дружили. Я, она, у нее отец — генерал, Зоя. А мой — ты сама знаешь кто. Но сейчас даже не в этом дело.

— А в чем?

На пару секунд подвисаю, потому что ловлю себя на мысли о том, что еще никогда и ни с кем не говорил о Кате. Трепаться с пацанами — полный зашквар. А дома, дома никогда и никому не было до этого дела.

Еще раз пробегаюсь взглядом по Зое. Она молчит. Не перебивает. Ждет моего ответа и смотрит, смотрит, сука, с теплом.

Очередная вспышка отвращения уже заполнила желудок, выталкивая ядовитый сок по пищеводу.

Сочувствие от других всегда было для меня чем-то постыдным. Мне не нужно сочувствие, и понимание — тоже. Мне ничего ни от кого не нужно.

— Ни в чем, — резко вытягиваюсь во весь рост и не оглядываясь поднимаюсь к себе.

В голове все еще крутятся Катины признания. Я до сих пор слышу ее крики и надрывный плач. Перенимаю всю ту боль, что она хотела выплеснуть на себя. И эти чувства — они к земле прибивают.

Катина боль убивает. Ее страдания затягивают меня в воронку ненависти к себе.

Она меня любит.

Именно так она сказала.

Любит.

Меня.

Такое вообще возможно? Кто-то может меня любить? Искренне?

Я понимаю, что не любить Катю просто нереально. Она создана для того, чтобы ей восхищались, оберегали, любили.

А я…

Встаю под холодный душ, пытаясь смыть мрак последних часов, но тщетно. Катины слезы никак не выходят из головы.

Половину ночи кручу в руках телефон, размышляя, стоит ли позвонить. К четырем часам утра откладываю его на тумбочку. Не решаюсь. Поздно уже, плюс я просто до дикого ужаса боюсь ее игнора. Эти дни и так жил как на пороховой бочке, никак не мог понять, почему она меня избегает. Сегодня вот понял: из-за Ксюши. Я, честно говоря, даже лица ее не помню, но для Кати это все равно оказалось предательством…

Словами, блин, не могу даже описать того, что чувствую к Кате, это где-то на клеточном уровне.

Я определенно полный дебил, стоял там, блеял как баран, а нужно было говорить, даже через закрытую дверь. Орать о своих чувствах.

Сказать, что я тоже… Тоже ее люблю. Это невыносимо — молчать теперь. Совершенно невыносимо. Но поверит ли она? Простит?

* * *

Утро вторника по не обыкновению солнечное. Яркие лучики, согревающие землю, прямая противоположность моего внутреннего состояния. Мне настолько херово, что застрелиться хочется.

Шаркаю ногами по ступенькам, спускаясь к родителям. Они уже ждут в гостиной. Папа пьет кофе в рубашке и галстуке. Пиджак мирно висит на спинке стула. Папа максимально спокоен и уже готов выйти из дома, но покорно ждет нас.

Мама же бегает как электровеник. Вся на нервах.

Как только меня видит, сразу усаживает на диван, чтобы помочь подколоть кудри у висков.

— Катюня, я тебя умоляю только, если будешь пить вино, хорошо кушай, ладно? — наставляет, копаясь в моих волосах.

Папа давится смешком, возвращая чашку кофе на барную стойку, и мама тут же бросает на него взгляд, полный возмущения.

— Тата, какое вино? Ты думаешь, они выпросили отмечать на даче без родителей, чтобы попивать шампанское и устрицами закусывать?

— Ваня!

— Мамуль, — касаюсь ее руки, — я все поняла. Если пью, значит, хорошо ем.

— Отлично, — мама подкрашивает мои губы помадой и улыбается. — Вы с Даном не помирились? — переходит на шепот, поглядывая на папу.

После инцидента в нашем доме, когда я ревела белугой, а Кайсаров убежал отсюда как ошпаренный, родители слегка напряглись. Мама даже спать со мной легла, мы до двух часов смотрели сериал и болтали. Папа, к счастью, не вознамерился размазать Кайсарова по стенке, что уже очень хорошо.

— Нет. Он даже не звонил. И мы до сих пор не виделись. А я… Мне самой стыдно звонить первой. Я, наверное, была не права…

— Выше нос, котенок. И все-таки не понимаю, — цокает языком, — почему ты решила идти в юбке и гольфах? А как же платье? Это же последний звонок! Вы же с девочками договаривались.

— Постоять на линейке час я могу и в юбке, — пожимаю плечами, хотя на самом деле мне было просто не до платья, поэтому я отправляюсь сегодня в школу, как и все дни до этого, в форме. Разве что в более праздничной ее вариации.

Хотя я одна из тех, кто выпрашивал у директора послабление, чтобы появиться на последней линейке не в школьной форме, а коктейльном платье, а теперь вот предаю девчонок, выходит…

— Ох, выдумщица ты моя. Вся предвыпускная школьная суета, один раз бывает.

Получаю от мамы поцелуй в щеку и крепко обнимаю ее за шею.

Хотя если глобально, то наша линейка в красивых платьях действительно ограничится лишь вальсом и поздравлениями в школьном дворе. На время после линейки мы и правда уломали родителей, чтоб те отпустили нас потусить одних. Честно, особо против никто не был. Все эти тети и дяди жутко занятые, поэтому им лишь в кайф побыть в школе пару часов и свалить дальше зарабатывать свои миллионы.

Правда, вот моя мама расстроилась. Полвечера мне мозг полоскала. К счастью, папа был за наше с классом решение.

— Катерина, пиджак забыла.

— Ну какой пиджак, пап? — запрокидываю лицо к голубому небу, на котором ни тучки. — Жара такая.

Юркаю в машину и сразу хватаюсь за телефон. Пишу Тимохе, спрашивая, где он. Они с Аринкой за эти полгода все же начали встречаться. Только этот говнюк накосячил. После первой же ссоры чуть не оттр*хал нашу Яночку. Горе-одноклассницу, которая в этого дебила уже второй год влюблена.

Так что у брата сейчас тоже настроение на нуле, как и у меня.

Как только наш «Майбах» останавливается за воротами школы, взгляд моментально выхватывает из толпы Кайсарова. Все приехали с родителями, а он один. Сердце тут же сжимается. И плевать на любые обиды. Мое сердце не покрывается коркой льда, даже когда к нему подходит Ксюша, та самая рыжая гадина. Она улыбается, а потом он ей что-то говорит.

Ксюша меняется в лице, кивает и торопливо уходит. Мне кажется, что даже плачет.

Выбираюсь из салона и жадно хватаю ртом теплый летний воздух. Главное сейчас — улыбаться.

Мы сбиваемся в кучку с Азариными и Громовыми. Тим с Аринкой стоят с таким видом, как будто их чем-то сильно огрели по голосе. Бедные мои. Тоже мучаются.

На заднем школьном дворе выстраиваемся в линейку, не по росту, а по личным симпатиям. Кайсаров сам ко мне подходит и встает рядом.

Сердечко снова сжимается. Мы так близко. Я чувствую запах его туалетной воды, тепло, которое от него исходит, и медленно схожу с ума. Хочется заглянуть ему в глаза или просто посмотреть, украдкой. Но я не поворачиваю голову, фиксирую пространство прямо перед собой, а потом вздрагиваю.

С губ срываются нечленораздельные звуки, а рука Дана в этот момент еще крепче сжимает мою ладонь. Он взял меня за руку. Сам.

Не звонил, не писал, а теперь…

Оттягиваю на себя капельку инициативы и переплетаю наши пальцы. Замечаю, что Кайсаров улыбается.

Когда звучит мое имя и мне нужно идти к директору за какой-то грамотой, я боюсь сделать шаг, потому что мне кажется, как только сдвинусь с места, все исчезнет. Все это окажется сном.

Нерешительно поднимаюсь по ступенькам. Выслушиваю поздравления Арно, нашего директора, и с довольным лицом пожимаю ему руку, забирая грамоту «активного ученика».

Возвратившись обратно, тереблю пальцами край юбки, но взять Дана за руку сама не решаюсь. К моему облегчению, он снова проявляет инициативу. Лед окончательно тает.

Когда наша линейка распадается, первое, что Кайсаров делает в этой толпе, это обнимает меня. Касается губами губ. Мимолетно. Я тут же таю. Забываю совершенно обо всем.

Улыбаюсь, а в глазах собираются слезы.

— Я тебя тоже, — слышу его уверенный голос, — тоже люблю. С самой первой встречи. В тебя нельзя было не влюбиться.

Шмыгаю носом и теперь уже сама крепко обнимаю его.

— Напоздравляетесь еще, — встревает мама. Она вся зареванная. — Дай-ка я тебя покрепче обниму.

Мне так не хочется отлипать от Дана. КОгда отрываю пальцы от его плеча, мгновенно чувствую одиночество. Мы обнимаемся с мамой и плачем уже вдвоем. Дальше нас фоткают в стенах школы и около нее. Обязательной программой становится семейное фото, а после к нам присоединяются Азарины и Громовы.

Фотограф дает окончательный отбой, и мой папа тут же стягивает с шеи галстук.

— Кать, вы дальше куда? — спрашивает мама.

— К Королеву, мам.

— В Жуковку?

— Угу, — киваю, выискивая Кайсарова взглядом.

— Присматривайте друг за другом, — снова шепчет мама, кивая на Дана. Он, оказывается, стоит в паре метров от нас.

В машине мы едем молча. Прячемся от всех на заднем сиденье «ролса» и держимся за руки. На даче я первым делом бегу в дом, чтобы переодеться.

Знойное майское солнце опаляет кожу. В этом году весна очень теплая еще с апреля. На мне белая рубашка, короткая юбка и гольфы, в которых можно спариться.

Бросаю сумку на кровать и вынимаю оттуда шорты. Быстро принимаю душ и переодеваюсь, поправляю бюстгальтер и замираю. Дверь за спиной тихонько хлопает.

Поворачиваю голову, видя перед собой Даниса. Его появление меня не пугает. Это волнительно — предстать перед ним в одном белье. А еще до дрожи желанно. Я много воображаю на этот счет. Мечтаю, чтобы он обнял не как друг, ночами фантазирую о его поцелуях, ведь за годы нашего общения он ни разу не прикоснулся ко мне как парень. Только как друг…

А может, мне так просто казалось? Я уже и не знаю…

— Ты телефон оставила. — Данис, застывший в дверях, сглатывает. Вижу, как у него дергается кадык, и сама пошевелиться не могу.

Когда онемение немного отпускает, делаю небольшой шажочек Дану навстречу.

— Кинь на кровать, — отзываюсь уже более бойко и широко улыбаюсь. — Хорошо, что зашел, — стараюсь говорить как обычно. — Поможешь? — быстро натягиваю топик поверх лифчика без лямок и прошу завязать веревочки на шее.

Вижу, что у него зрачки расширяются. У моего непоколебимого Даниса такое лицо сейчас, будто он не верит в происходящее. Я и сама не очень-то верю. Возможно, я просто сплю и все это игра безумного воображения.

Когда теплые пальцы касаются моей немного влажной после душа кожи, вздрагиваю.

Затаив дыхание, примеряю на себя его прикосновения. Вот бы обнял…

Всего лишь шальная мысль, проскочившая в моей бедовой голове, а щеки уже пунцовые. О чем я вообще думаю? Нужно взять себя в руки. Мы друзья, между нами ничего не может быть, хотя бы потому, что мой отец — генерал, а его — бандит…

Только вот дрожь никак не утихает, а ладони Даниса ложатся на мои плечи. Прикрываю глаза, стараясь насытиться крохами нежности.

Он сказал, что тоже меня любит. Прямо так и сказал. Я же не ослышалась, верно?

— Катенька…

Горячий шепот опаляет шею, и я больше не могу с собой совладать. Прижимаюсь спиной к его груди, отпуская все за и против, — взвешивать будем потом. Ведь сейчас есть лишь он и я. Мы одни. Дверь в комнате закрыта, да и не ворвется сюда никто, все заняты празднованием окончания ученического рабства. Несмотря на то, что главный ужас под названием экзамены еще впереди.

Прикрываю глаза, закусываю губу.

Такие горячие у него руки. Откидываю голову на мужское плечо и распахиваю веки.

Мы смотрим друг на друга всего лишь секунды, а потом случается взрыв.

Вселенная больше не кажется такой огромной, потому что есть что-то гораздо большее — мои чувства. Любовь, что сидит в сердце с самой первой встречи.

Теперь он меня обнимает, крепко прижимает к себе и, кажется, касается губами шеи. Надеюсь, что это не выдумка…

Я шокирована происходящим и тем, что вот-вот все может закончиться. Наверное, именно поэтому резко поворачиваюсь к Дану лицом. Ловлю его темный взгляд и поджимаю пальчики на босых ногах.

Привстаю на мыски. Теперь наши губы на одном уровне. Пара миллиметров, и они соприкоснутся.

— Нельзя, — бормочу еле слышно, и Кайсаров кивает.

Мой вопрос становится утверждением, до которого нам обоим сейчас нет дела. Нельзя переходить черту? До пошло оно все!

Дан снова кивает, но, вопреки своим же установкам, притискивает меня еще ближе. Некуда уже, между нами и воздух-то с трудом просачивается.

Цепляюсь за его плечи, словно вот-вот рухну на пол, утону в пучине собственных страхов и противоречий, и только он сейчас удерживает нас на плаву.

В какой-то момент Данис обхватывает мои щеки ладонями, и я замечаю проскользнувшую на любимых губах улыбку.

Выдыхаю, прислоняя раскрытую ладонь к его груди в области сердца. Оно спокойное как море. Шумит, но не переходит на бег. Мое же вот-вот вырвется наружу, разворотив ребра.

Когда спина соприкасается с твердым покрытием, а все мое существо вопит от душевной боли, я иду ва-банк.

— Поцелуешь?

Хочу почувствовать его губы по-настоящему. Не мимолетно, не по-детски или дружески. Хочу, чтобы он целовал меня как любимую девушку.

Заглядываю ему в глаза, а там мириады невыраженных эмоций. Скопившееся за годы тепло, трепет и желание. Темное, вот-вот готовое вырваться наружу.

Данис не спешит. Продолжает трогать меня. Гладит спину, шею, зарывается руками в волосы…

Расстегиваю пуговицы на его рубашке дрожащими пальцами, не разрывая визуального контакта. Понятия не имею, зачем это делаю. Просто так чувствую, вот и все.

— Кать, — выдыхает мое имя мне же в губы.

Хмурится, а потом… потом целует. Сначала едва ощутимо, слишком нежно. Но мне этого мало. Я цепляю зубами его нижнюю губу, и Дан тут же сильнее вдавливает меня в стену. То, что он возбужден, чувствуется прекрасно. Твердая плоть упирается мне в живот. Тянусь к ширинке и расстегиваю молнию на темных джинсах.

На мне топик и трусы, а еще непоколебимое желание быть с ним. Отдаться именно сейчас. Здесь. Потому что другого шанса может не быть.

Хочу с ним. Его. Никого больше.

— Мы не друзья. Совсем не друзья, — впервые признаю это вслух.

Так страшно это озвучивать, будто я сознаюсь в чем-то плохом, неправильном… Несмотря на то, что несколько дней назад открыто заявляла ему о своих чувствах. Кричала о любви! А сейчас вот снова испытываю какие-то противоречивые чувства. Что, если он оттолкнет?

Слезы из глаз не заставляют себя долго ждать. Я реву молча, не издавая ни звука. Прижимаюсь к нему крепче, целую в ответ и ужасно боюсь того, что этот день закончится.

Дан приподнимает меня над полом, подхватывая под бедра. Развожу ноги широко в стороны.

— Я тебя хочу, — заявляю прямо в его лицо.

Данис стирает соленую каплю, скользящую по моей щеке. А я умираю. С ним и без него тоже. Дрожь порабощает тело, и лишь его слова придают сил.

— Катенька моя. Холодно, — выдает мне в губы, — так без тебя холодно.

— Я хочу с тобой, — ерзаю в его руках, чуть выгибаясь в спине. — Только с тобой.

Скольжу пальцами по вздыбленному члену и направляю его в себя. Как только головка касается половых губ, Дан тут же берет инициативу в свои руки.

Резкий, глубокий толчок, после которого наш мир переворачивается с ног на голову, а планета слетает с орбиты.

Как прежде не будет уже никогда…

Мне не больно. Я настолько переполнена эмоциями, что почти не чувствую первое проникновение. Это какая-то шутка. Не думала, что мой первый раз случится так. Мы почти два года пытались, пытались быть отстраненными, но ничего не вышло. И я рада, я так этому рада.

— Кто мы друг другу? — бормочу еле связно, начиная чувствовать острую боль.

Данис перемещает нас на кровать, укладывает меня на мягкий плед, наваливаясь сверху.

— Не друзья, — шепчет с усмешкой. Пробегаясь пальцами по внутренней стороне моего бедра.

— Ах, — нервы натягиваются до предела.