Глава 39

Катя

Я не могу пошевелиться. Тишина.

Так резко стало тихо, что я слышу собственное дыхание и удары сердца. Гулкие, громкие, а еще можно почувствовать, как оно сжимается, всасывая кровь и разгоняя ее по артериям. Так страшно мне еще не было. Мамочки…

Я никогда ни в кого до него не влюблялась. Всегда был только Данис. С самой первой встречи. Я потеряла голову в самую первую минуточку, как только его увидела.

Холодный, закрытый, очаровательный мальчик. Мой мальчик и больше ничей! Перед глазами до сих пор его суровое лицо. Потом Дан говорил, что я сразу ему понравилась. Там, в раздевалке. Это была любовь с первого взгляда — раз и навсегда.

Навсегда ли?

Но я верила его словам. Я так сильно в это верила! А теперь это оказалось фэйком. Возможно, благодаря наивности и богатому воображению.

В груди что-то болезненно ноет. Я дышать не могу, и кожа! Кожа горит огнем. Ее с меня будто наживую соскабливают. По миллиметру, никуда не торопясь. С наслаждением, пока я дышу, а мой мозг функционирует.

Гудки в трубке сменяются тошнотворным голосом робота. Кайсаров выключил телефон. Трус. Самый настоящий трус.

Почему? За что? Сосредотачиваюсь на своем дыхании, оно глубокое, но местами прерывистое. Ощущение, будто я села в самолет, и он начал взлетать. Страх окутывает тело, к горлу подступает тошнота, першит. Я кашляю и понимаю, что захожусь криком. Привлекаю к себе внимание работников аэропорта и других пассажиров. Они смотрят на меня с недоумением, как на сумасшедшую. Но я не сумасшедшая, нет!

Сидя в кресле, раскачиваюсь из стороны в сторону и просто не понимаю, что дальше делать.

Раздираю зубами губы в кровь, а в телефоне по-прежнему тишина. Данис больше не слышит.

Он сделал выбор. Жестокий, абсолютно непонятный. Жениться. Бросить.

Меня бросить! Ради чего? Зачем?

Неужели он разлюбил? Клялся, что это навсегда. Что мы будем вместе всегда, а теперь решил жениться на другой? Этот какой-то сон, и я все никак не могу проснуться.

Официант приносит воду и нашатырь. Я смутно вижу парня, потому что слезы смазывают картинку. Руки трясутся. Подношу стакан к губам. Делаю глоток и тут же закашливаюсь. Горло сжимает сильным спазмом. Я выплевываю воду, она забивается в нос, раздирая слизистую. Стекло выскальзывает из рук и бьется о пол.

— Простите-простите, — бормочу, отталкиваясь от ручек кресла.

Растираю по лицу слезы и делаю самое трудное сейчас — начинаю двигаться. Переступаю осколки и выпрямляю спину.

Я справлюсь. Я смогу. Нужно просто отсюда уехать.

Ловлю первую попавшуюся машину, а когда оказываюсь на месте, понимаю, что на автомате назвала адрес квартиры Даниса.

Это шутка такая, да? Вселенная — она надо мной смеется.

На негнущихся ногах поднимаюсь в пентхаус, открываю дверь своим ключом и замираю посреди коридора. В голове столько мыслей, они проносятся ураганом.

Воспоминания. Они здесь повсюду. Каждый миллиметр этой чертовой квартиры просто кишит мыслями о прошлом. Это место пропитано нами. Пропитано нашими чувствами и любовью. Теперь уже только моей любовью.

В груди по-прежнему что-то горит. Раздирает струны души не жалея. Я даже пошевелиться не могу, просто стою и смотрю в одну точку. Еще вчера мы были счастливы здесь. В этой чертовой квартире — мы были счастливы. Что изменилось сегодня? Сегодня он женится.

Снова зачем-то пытаюсь до него дозвониться. Дура. Не знаю, сколько проходит времени, но за окном начинает темнеть, а я так и не продвинулась вглубь квартиры. Сижу в коридоре и по-прежнему чего-то жду. Жду его. Как собака жду.

Вытаскиваю сигареты. Прикуриваю. Вдыхаю никотин, прижавшись затылком к стене. Честно, понятия не имею, как эта пачка оказалась у меня в кармане. Последние несколько часов я живу исключительно на автомате и пытаюсь понять, что происходит. Изо всех сил стараюсь абстрагироваться от боли.

В квартиру звонят ближе к ночи, и это мгновенно взбудораживает сознание. А еще, еще вселяет надежду. Я срываюсь к двери как обезумевшая. Внутри все трепещет от радости и оттого, что сегодняшний день был ошибкой. Дан здесь. Со мной, за этой дверью, нужно просто открыть!

Дергаю на себя ручку, щелкаю замком, улыбка на моем лице гаснет, как только вижу папу, руки плетьми падают вниз. Я отхожу в сторону и умираю прямо здесь. Прямо в эту минуту — я понимаю, что это точно конец. Данис больше не вернется.

Папа молча прижимает меня к груди. Как в детстве. Гладит по голове. Успокаивает.

Но мне не становится легче ни на чуть-чуть. Я же больше ничего не чувствую!

Он меня предал. Он меня предал.

— Поехали домой, Катюш.

— Зачем, папочка? — запрокидываю лицо. Смотрю на отца во все глаза и правда не понимаю, зачем мне куда-то ехать. Я хочу остаться здесь навечно.

— Поехали, тебе лучше сейчас быть дома. Со мной, мамой. Мы рядом, слышишь, Катюша? Мы всегда будем рядом.

Сильнее прижимаюсь к папе и захлебываюсь слезами.

— Все-все.

Отцовский голос не успокаивает, сейчас он даже раздражает, но, несмотря на это, я киваю и послушно плетусь за папой, потому что другого выхода у меня нет.

Я разбита, и мне так страшно.

По дому слоняюсь молчаливой тенью, теряя счет времени. Сколько прошло дней? Один? Три? Неделя? Родители пытаются идти со мной на контакт, но мне нет до них дела. Сегодня я вообще не понимаю, для чего живу.

Зачем он так со мной поступил?

Опустившись на кровать, долго смотрю в одну точку, прежде чем приходит озарение — его заставили.

Точно! Они его заставили. Он не мог. Сам он не мог от меня отказаться. Он бы никогда меня не бросил, потому что любил.

Мы стали самыми близкими, самыми родными людьми.

Резко срываюсь вниз. Бегу в папин кабинет, распахиваю дверь без стука.

Папа отрывает взгляд от ноутбука. Я вижу, что ему тоже страшно. Страшно за меня. Неудивительно, потому что выгляжу я как душевнобольная. Волосы растрепаны, губы в кровь искусаны, а глаза — там сущее безумие.

— Он правда женится?

Папино молчание говорит само за себя. Я чувствую, как он подбирает слова, и закрываю глаза.

— Это правда? — скулю в ладонь.

Папа разворачивает ноутбук и показывает мне сводку новостей с кричащим заголовком: «Дочь бизнесмена Махдаева выходит замуж», а ниже — фото.

На нем Данис и какая-то непонятная девка, стоящая вполоборота. У нее на голове платок, лицо спрятано. Не разглядеть.

— Ясно.

Хлопаю крышкой ноутбука и поднимаюсь к себе. Полночи пытаюсь найти хоть одну нормальную фотографию этой будущей невесты, но ничего не получается. О ней нет информации. Ни слова. Ни фото. Будто ее вообще никогда не существовало. Но она есть, и она выходит замуж за человека, которого я люблю.

Через неделю я стою в белом, пышном, но неприлично коротком платье-пачке перед дверьми огромного ресторана, готовая поставить точку.

Но прежде мне нужно посмотреть Данису в глаза.

За эти дни я перебрала кучу вариантов развития событий, и единственный, к чему пришла — глупая выходка в стиле американских фильмов. Ну, знаете, та, где стоит пара перед алтарем, большой зал. Священник спрашивает: «Есть ли те, кто против этого брака?!»

И все эти дни я представляла, что той самой несогласной буду я. Встану и скажу — против! Против, потому что он любит меня, а все, что здесь происходит, цирк.

Но на деле фейсконтроль не пускает меня дальше ступенек ресторана. Два мужика в черных костюмах преграждают путь и не реагируют ни на одно мое слово. Только с каменными рылами переговариваются по рации.

А потом дверь открывается, и у меня тут же подкашиваются ноги.

Я вижу его и снова умираю. Данис стоит от меня в нескольких метрах. На нем костюм, из-под которого торчит белый, режущий сетчатку воротничок рубашки. Рассматриваю галстук и до дрожи в коленях боюсь заглянуть Данису в глаза, потому что могу увидеть в них безразличие.

Он же ведет себя так, будто меня не знает. Говорит что-то охранникам, и уже через минуту они выволакивают меня за пределы территории под мат и крик, рвущийся наружу из недр души.

Он приказал им от меня избавиться.

НАСТОЯЩЕЕ

Все это уже было в моей жизни. Всполошенные родители. Кайсаров, которого сложно понять. Боль. Страх. Все это уже было.

Папа уже увозил меня заплаканную, разбитую. Неживую. Тогда, в день свадьбы Даниса, именно папа забирал меня от ресторана.

Вгрызаюсь в нижнюю губу и смотрю ровно перед собой.

Пару часов назад я узнала, что жена Дана — фикция, а потом на моих глазах произошел взрыв. Несколько недель назад меня похитили и хотели продать.

Что же будет завтра?

— Мама уже знает про взрыв? — спрашиваю, немного отдышавшись от воспоминаний. Они нахлынули на меня лавиной, которую было нереально остановить.

Я даже сижу в слезах. Папа думает, что это из-за взрыва. Как бы не так! Я реву, потому что вспомнила тот проклятый день в деталях. Свадьбу. Чертову свадьбу Кайсарова. На фоне нашего недавнего бурного секса. Я сейчас просто с ума сойду.

— Нет, — папа поворачивает голову. Пару секунд внимательно на меня смотрит и снова вздыхает. — Но узнает. Новость быстро по Москве разлетится.

— Да, — соглашаюсь. А как тут можно не согласиться? Мама придет в ужас. — Данис, он…

— Давай не будем, — отец обрубает на полуслове, и я послушно замолкаю.

Остаток пути едем в тишине. Дома я обнимаю маму, которая, оказывается, уже в курсе последних новостей. Папа даже в дом не заходит. Удостоверившись, что я в безопасности, сразу уезжает.

— Не плачь, мам, все хорошо, — пытаюсь ее успокоить, но она продолжает реветь. — Со мной все в порядке. Правда. Видишь? — улыбаюсь сквозь слезы, а кожа покрывается мурашками от еще более крепких маминых объятий.

— Ты будешь жить у нас, только у нас, Катя!

Мама шмыгает носом, отстраняется и вытирает слезы. Настроена она решительно, и сегодня у меня точно язык не повернется сказать ей что-то против. Только киваю.

— Мам, давай успокоительного на двоих бахнем, а?

— Давай.

Мы перемещаемся в кухню. Мама суетливо открывает шкафчик, где стоит аптечка. Достает бутылек, встряхивает и разочарованно вздыхает.

— Капли закончились.

Бегло оцениваю обстановку и беру из бара коньяк.

— Катя!

— А что? — вытаскиваю пробку. — На безрыбье, — пожимаю плечами.

Мама достает бокалы. Я быстро разливаю алкоголь, буквально на глоточек.

Обе выпиваем залпом и морщимся. Мама растирает плечи и плотнее закутывается в кашемировую шаль.

Такая она у меня красивая, только сегодня заплаканная. Поникшая. Сердце рвется, когда вижу ее в таком состоянии.

— Прости, мам, — бормочу и отвожу взгляд. Не могу ей в глаза смотреть. Стыдно. Так стыдно, что из-за меня она как на пороховой бочке живет. — Я у вас какая-то неправильная, наверное. Это все вседозволенность, — смеюсь, а на самом деле хрипло каркаю.

Мамины ладони обхватывают мои щеки.

— Главное, что ты цела. Это главное, Катя.

— Все будет хорошо?! — с надеждой заглядываю маме в глаза.

— Лучше.

Ее улыбка внушает уверенность и придает сил. Я выдыхаю и впервые после похищения начинаю дышать полной грудью. На меня опускается облегчение, которого я не испытывала уже долгие и долгие месяцы.

Моя мама — единственный человек, кто пережил со мной эти полтора года от начала и до конца. Она всегда была рядом. А я знала, что она никогда не осудит. Поймет. Поговорит. И моя благодарность за это просто не знает границ. У меня самые лучшие родители в мире.

Но на деле, вместо того чтобы ее выразить, эту благодарность, я подкидываю своим родным и любимым людям все новые и новые проблемы с переживаниями.

— Прости, — сглатываю и все же срываюсь. Реву. Захлебываюсь слезами, крепко вцепляясь в мамины плечи. — Я так виновата перед вами. Так виновата. Если бы я только могла все забыть и отпустить, мамочка, если бы я могла снова влюбиться и начать жизнь заново. Но я не могу. Он будто проклятие, понимаешь? Я просто не могу без него, мама.

— Ну, все-все.

Мама гладит меня по голове, касается губами щеки и снова крепко прижимает к своей груди.

— Моя маленькая девочка. Катюша. Все будет хорошо. Я тебя понимаю и всегда пойму. Что бы ни происходило, мы с папой всегда на твоей стороне.

— Против всего мира? — хлюпаю носом.

— Против всей бескрайней вселенной, родная. Тебе нужно поспать. Это был ужасный день.

— Тебе тоже, — беру ее за руку.

Мы поднимаемся на второй этаж и ложимся в родительской спальне. Мама выключается почти сразу, а вот я долго ворочаюсь. Сон не идет. В какой-то момент тихонечко выскальзываю в коридор и иду к себе.

Там тоже, к сожалению, слоняюсь из угла в угол. Полвторого ночи.

Проверяю телефон, Данис так и не позвонил. Где он? Что сейчас делает? А папа где? Они вместе? Что там происходит?

Скребу зубами по нижней губе. Несколько раз нахожу в контактах номер Даниса, но позвонить не решаюсь. Он оставил мне свой телефон, но что, если мой звонок будет сейчас не к месту и сделает только хуже?

Лучше утром. Все важные дела я оставлю на утро. Сейчас же приму душ и попытаюсь уснуть.

Набираю пенную горячую ванну и лежу в ней, пока вода не становится прохладной. Распаренная кожа скукоживается. Заворачиваюсь в полотенце и беру с полки спрей для волос. Сбрызнув пряди, прохожусь по ним расческой и забираюсь под одеяло.

Глаза после ванны слипаются сами собой. Я уже ловлю за хвост первый сон, когда оставленный на столе телефон взрывается громкой мелодией. Какого черта я выключила режим «не беспокоить»?

Первая мысль, конечно, звучит как — проигнорируй.

«А что, если это Данис?» — такая уже прилетает следом. Вскакиваю с кровати и хватаю айфон.

Гирш? Несколько раз моргаю, рассматривая имя звонящего.

— Ты офигел? Ночь, вообще-то!

— Привет, красотуля. Судя по голосу, ты жива, — ржет этот гад.

— Жива, — фыркаю, устраиваясь в кресле. Правда, тут же поднимаюсь на ноги, начиная мерить комнату шагами. Состояние спокойствия теперь мне может только сниться.

— Радует. А то я тут ссыканул.

— Ты за меня переживал? — перехожу на томный, но сквозящий иронией голос.

— Конечно, моя любовь. Тебя в башню посадили или завтра сможем пересечься?

— Понятия не имею, — выглядываю в окно, отодвинув шторку. Папиной машины во дворе до сих пор нет. Он всегда, если поздно приезжает, в гараж ее не загоняет.

— Отелло своему передай, что он мне поход к стоматологу торчит.

Хмурюсь, повторно прокручивая в голове последнюю фразу Гирша.

— Какого Оте… Стоп! Ты виделся с Даном?

— Скорее, с его левым хуком. Днем сегодня.

— Он тебя ударил? — шепчу в ужасе.

— Ты меня недооцениваешь, Катрин. Мы подрались.

— Да? — хмыкаю. — Я что-то у него на лице сегодня последствий этого боя не заметила.

Гирш громко ржет и щелкает зажигалкой. От одного звука меня саму тянет закурить.

Беру из сумки сигареты и спускаюсь вниз. Натянув угги и пуховик, нацеливаюсь на задний двор. Смахнув снег с замерзших качелей, сажусь на них и прикуриваю сигарету. Делаю первую крепкую затяжку и, запрокинув голову, выдыхаю дым в темное звездное небо.

Оно такое ясное. Красивое.

Мороз пощипывает щеки и голые икры.

— Ты сам-то как? — спрашиваю, рассматривая сверкающие кристаллики снега под фонарем.

— Норм.

— Что Ника твоя?

— Какая такая Ника?

— Не прикидывайся деревом, Ян. Ты с ней поговорил?

— Я передумал.

— Идиот, — закатываю глаза. — Потом будешь жалеть.

— Жалеть? Ты меня с кем-то путаешь, Токман.

Гирш громко смеется, но я уверена, что напоказ. Дурак он и есть дурак. Влюбился как ребенок. Только вот выбор пал на сводную сестру. На дочь женщины, которую он люто ненавидит…

— Ладно, сделаю вид, что поверила.

— Вопрос остается незакрытым. Завтра увидимся?

— Я позвоню. Не знаю, Ян.

Поднимаюсь с качели и шаркаю по снегу к дому. Янис желает мне ночи без кошмаров и отключается.

Ног я не чувствую. Минут двадцать на морозе проторчала. Дома первым делом иду на кухню, чтобы налить себе горячего чая, но так и замираю в дверях.

Три часа ночи, и, пока мама мирно спит наверху, на нашей кухне вовсю кипит жизнь…

Делаю шаг назад и навостряю уши.

— Я поговорил с нужными людьми, у Малахова все схвачено, — слышу голос родителя.

Папа и Дан сидят за барной стойкой, над которой горит единственный источник света.

— Он неприкасаемый? — Данис хмыкает, придвигая к себе стопку.

— В нашей стране таких нет. Почти. Но мне нужны доказательства, чтобы подтянуть его к делу о похищении.

— Прямой связи нет, Иван Александрович. Шмелев проявил самостоятельность в этом вопросе.

— Малахов давал добро. Ты веришь, что без его участия обошлось? Плюс покушение, на тебя, — папа давит голосом и смотрит на Дана.

Кайсаров крутит в руках стопку. Кивает и опустошает ее до дна. Папа делает то же самое в этот момент.

— Получается, нужен свидетель? — Дан бросает в рот дольку лимона и тянется к пачке сигарет.

— Было бы неплохо. Тебя я подтянуть не могу, сам знаешь, по каким причинам. Одно то, что ты сегодня в моем доме находишься, ставит под сомнение мое положение на службе.

— До сих пор подвинуть хотят?

Подвинут? У отца проблемы на работе, а мы даже не в курсе? И судя по тону Кайсарова, все это уже не первый день длится…

— А как же, — папа мягко смеется и опрокидывает еще одну стопку. — Дай-ка.

Данис протягивает пачку. Папа достает сигарету и подносит ее к носу. Шумно вдыхает.

— Значит, нужен свидетель, готовый идти до конца, кто-то, кто не сольется, — Дан тянется к бутылке и снова разливает водку по рюмкам.

Переминаюсь с ноги на ногу и, натянув рукава пижамной рубашки до пальцев, делаю смелый шаг из своего укрытия.

— Я могу быть свидетелем, — выхожу на свет. — Я могу сказать, что видела его там, в лесу. Как вы сказали? Малахов, да?

Как только слова срываются с губ, две пары глаз тут же пробуравливают дыру в моем теле.

— Ты почему не спишь? — папа потирает подбородок, откладывая пачку сигарет в сторону.

Кайсаров ухмыляется и покачивает головой. Я же ловлю себя на мысли, что чувствую себя теперь лет на десять младше его. Вот словно он за эти полтора года, пока мы были порознь, повзрослел. Сильно.

— Не могу уснуть, — бурчу и подхожу ближе.

— Ты куришь, что ли? — папа принюхивается. — Катя!

Да-да, сейчас же самое время отчитывать меня за сигареты. Ситуация располагает, конечно. Закатываю глаза, прикусывая нижнюю губу. Оправдываться уж точно не собираюсь.

— Курит, Иван Александрович, как па-ро-воз.

Дан сдает меня с потрохами. Посылаю ему гневный взгляд и обнимаю папу за плечи.

— Он наговаривает. У меня просто стресс. Это разовая акция была.

— И пагубная привычка. Я даже знаю, от кого она пошла.

— И от кого же, папочка? — кривлю губы.

— От Гирша твоего. Один сплошной косяк, а не пацан.

Замечаю, как лежащая на столе ладонь Кайсарова сжимается в кулак. Хмыкаю. Так-то. Поревнуй. Не только мне из-за Лии твоей убиваться!

Растягиваю губы в самодовольной улыбке, заглядывая Дану в глаза. Перемыкает. Там такое пожарище, что я на месте сейчас воспламенюсь. Тело перестает слышать команды мозга, пошевелиться становится практически невозможно. Я стою и тупо на него смотрю, чуть приоткрыв рот. От улыбки и следа не осталось.

— Вы тут приберите все, чтобы Лида утром не поседела, а я спать, пожалуй, пойду.

— Хорошо, пап.

— Целуй, — отец тыкает указательным пальцем в свою щеку.

Отмираю и привстаю на цыпочки. Целую, а потом наблюдаю за тем, как он выходит из кухни.

— Гирш, значит? — мрачно интересуется Дан.

— Ты ревнуешь? — Убираю со стола стопки и тарелку с закуской.

— Если да?

Чувствую его за своей спиной и прикрываю глаза. На секундочку всего. От близости начинает потряхивать, совсем немножко. Закрываю холодильник и прижимаю ладошку к прохладной металлической поверхности.

— Это все равно не повод бить ему морду.

— Нажаловался, что ли? — Дан хмыкает и резко берет меня за плечи и разворачивает к себе лицом. — Какая жалость.

— Не смей бить моих друзей, Кайсаров. Я не позволяла.

— Я не спрашивал, Катя.

— На таких закидонах мы далеко не уедем. Даже не надейся, понял? — тычу пальцем ему в грудь.

— Понял-понял. Воительница. Про бред со свидетельницей забудь. Поняла?

— Я хочу помочь.

— Мы сами.

Выдыхаю. Ладно. Я не буду с ним ругаться. Не хочу тратить эту ночь на пустые разговоры, которые ни к чему не приведут. Если он считает себя правым — пусть.

— Ты уедешь? — облизываю губы и привстаю на носочки. Обхватываю ладонями его напряженные плечи, отмечая, что в его глазах не только пожар. Там усталость.

Данис качает головой. Отрицание, которое меня радует. Улыбаюсь, пробегаюсь пальцами по его щеке.

— Колючий.

Щетине буквально пара дней, и меня это особо не волнует, я просто хочу заполнить нависающую над нами паузу.

Данис обхватывает ладонями мои бедра, чуть сжимает и скользит руками выше. К талии.

Прилипаю затылком к закрытой дверце холодильника и часто дышу, пока его руки блуждают по моему телу. Так приятно, мамочки…

Данис переплетает наши пальцы. Я максимально расслаблена. Тело размякло под его напористым взглядом и прикосновениями. Облизываю губы. Завожу руки ему за плечи и прижимаюсь к груди.

Дан приподнимает меня над полом, и я тут же опоясываю его ногами, скрещивая лодыжки за спиной.

Время между нашим пребыванием на кухне и тем, как мы оказались в моей спальне, ускользает, словно вода. В голове шумит от учащенного сердцебиения.

Данис вжимает меня в матрас, пробираясь теплыми пальцами под пижамную рубашку. Выгибаюсь ему навстречу, наконец-то касаясь любимых губ. Мы целуемся словно в самый первый раз. Нежно, настолько трепетно и аккуратно, словно боимся спугнуть друг друга.

Каждое движение максимально выверенное, не напрягающее.

Прекрасно чувствую его возбуждение и тянусь к брюкам. Расстегиваю ремень, высвобождая твердый как камень член из плена.

— Хочу медленно, — шепчу, прикусывая мочку его уха, а потом заливаюсь смехом.

Дан целует мою шею до щекотки.

Хохочу как ненормальная, крепко, крепко прижимая Кайсарова к себе. Боже, как мне было без него плохо. Я умирала. Нет! Я жила, но была мертва. Просто человеческая оболочка без души и чувств. Пустая. Холодная.

— Такого никогда больше не повторится, Катя, — его голос срывается.

Данис не договаривает, но я и так знаю, о чем он. О нашем расставании, о боли, о том, что я чуть не погибла. Он обещает, что ничего подобного больше никогда-никогда не будет, и я ему верю. Я всегда ему верила.

Даже в самые страшные минуты я знала, что он не способен причинить мне боль.

— Я знаю.

Все же срываюсь. Чувствую слезы на своих щеках и прижимаюсь к нему теснее. Чтобы защитил, чтобы забрал и разделил со мной всю ту боль и страх.

Мы обнимаемся. Целуемся. Гладим друг друга, методично избавляясь от одежды.

В какой-то момент ловлю себя на мысли, что я хочу, чтобы сегодня он любил меня вот так, кожа к коже. Сверху. Именно так и происходит.

Данис выпрямляется, чтобы стянуть с меня штаны, а моя кожа мгновенно покрывается инеем. Он говорил, что ему без меня холодно, вот и мне невыносимо без него. Мое тело сопротивляется, я мерзну. Мерзну и хочу поскорее ощутить жар его кожи.

Развожу ноги, принимая в себя налитый кровью член.

Медленный толчок, от которого затуманивается разум и трепещет сердце.