Глава 42

Данис

Голова раскалывается. Алкоголь не купировал очаги, а только ухудшил ситуацию.

Убираю руки в карманы джинсов и смотрю в распахнутое пространство пустого лифта.

Катя все еще стоит на лестничной клетке. Прикрываю глаза.

Последние дни меня мучают кошмары и преследует головная боль. Понятия не имею, с чем это связано, возможно, что-то типа чуйки на скорые неприятности. Как итог — вот мы с Катей сейчас ругаемся. Практически на пустом месте. Меня это злит. Согласен, я сам не раз дал повод для недоверия, но мне казалось, что в таких вещах мы как-то склонны понимать друг друга глубже.

— Зайти в квартиру, Дан. Пожалуйста.

Она говорит тихо. Почти шепотом. Киваю и наконец-то разворачиваюсь к ней лицом.

Буквально на секунду сталкиваемся взглядами. У нее в глазах паника и беспросветный ужас. Что в моих — понятия не имею. Просто хочу быстрее покончить со всем этим бредом.

— Ты сказала, у тебя есть сигареты.

Мы друг за другом перешагиваем порог и замираем у двери.

— Да-да.

Пока Катя тянется к сумке, вжикает молнией и достает пачку, заостряю внимание на ее окаменелых плечах. Она напряжена.

Мы оба сейчас злимся. И враг у нас один — недоверие.

— Вот, держи, — протягивает пачку и зажигалку.

— Спасибо, — обхожу Катю стороной, так, чтобы не коснуться.

Мне кажется, нам обоим пока стоит держать дистанцию. Иначе случится что-то непоправимое.

На самом деле я понятия не имею, на что морально имею право. Я часто ее обижал, из-за меня она перенесла много боли. Знаю, но и за это время, что мы были не вместе, я стал другим.

Больше автоматики и меньше чувств. Не раз ловил себя на мысли, что и ее, мою Катю, иногда так воспринимаю. Словно стараюсь держаться от нее подальше в моральном плане, не пускать корни, не проникаться, чтобы потом снова не подыхать.

Щелкаю зажигалкой. Затягиваюсь и, зажав сигарету зубами, открываю окно.

Холодный воздух щекочет кожу.

— Чай будешь? Или кофе…

Мы оба оказались на кухне. На удивление, я не припомню ни одного скандала за время, что мы были парой, скажем так, официально. Никогда. Всегда находили слова друг для друга. Поступки. Тогда что, бл*дь, не так сейчас?

— Кофе. — Тушу сигарету под струей воды и выбрасываю окурок в мусорное ведро.

Катя начинает тут же суетиться, достает капсулы, чашки, молоко. Все делает быстро. Отрывисто.

Я наблюдаю за ней и чувствую, как это долбит по нервам. Не ее движения, а обреченность, с которой она это делает, пытаясь сгладить ситуацию.

Не выдержав, перехватываю Катины запястья, прижимаясь к ее спине. Целую в висок и не дышу. Слушаю, как у нее сердце бьется.

Катя замирает. Чувствую, как ее тело начинает вибрировать. Она на грани истерики, еще немного — и расплачется.

— Я не вижу смысла оправдываться, Катя. Это не мой ребенок, можем прямо завтра сделать экспертизу. — Сжимаю ее тело чуть крепче. — Не думаю, что Лия будет против поделиться с тобой слюнями своего ребенка.

Катя молчит, и я совершенно не понимаю, что значит ее молчание.

— Скажи что-нибудь, — перехожу на шепот, задевая губами мочку ее ушка. — Я не хочу с тобой ругаться.

— Я не уверена, что готова видеть этого мальчика, — она всхлипывает, впиваясь ногтями мне в предплечье.

— А потом скажешь, что я сдал на ДНК чужой биоматериал, — усмехаюсь.

— Дурак.

Катя бьет меня по руке, высвобождаясь из объятий, чтобы развернуться.

Глаза в глаза, наконец-то.

— Я часто сюда приходила. — Катя переминается с ноги на ногу. — Не могла отделаться от мысли, что это была ошибка и ты обязательно вернешься. Иногда представляла, что я героиня шоу, которую просто разыграли, и ты вот-вот зайдешь в эту дверь, — взмахивает рукой.

Ловлю ее ладонь, переплетая наши пальцы.

Я все это знаю. О том, что она сюда возвращалась. Все это время я не выпускал ее из вида, держал руку на пульсе. Хотел быть уверенным, что ей и правда ничего не угрожает, что слово, данное отцом, хоть чего-то да стоит. Ошибался, он пустил ее в расход, как только повернулся случай. Да, не своими руками. Но он знал, что ей грозит опасность, знал — и не предупредил меня.

— Я не знал, как поступить по-другому, да и времени подумать у меня не было. Прости, — прижимаюсь губами к ее виску. — Не думал, что все навалится вот так сразу. Верил в себя чуть больше, чем было нужно. Решил, что держу все под контролем, и это стоило мне слишком дорого.

— Почему ты не пришел раньше? Не развелся с ней? Сейчас же получилось…

— Был уговор, который они нарушили.

— Когда меня украли?

— Моя догадливая. — Киваю. — Именно когда тебя украли.

— Ты приехал туда ради меня?

— Очень бы хотел сказать именно так, но нет. Я оказался там случайно. Отец в последний момент попросил слетать.

— Он знал, что меня там держат? — Катя округляет глаза.

— Знал.

— Получается, он помог?

— Ты слишком веришь в людей. — Зарываюсь пальцами в Катины темные густые волосы. — Он просто испугался последствий.

— Если человек не верит в себя сам, в него должен верить хотя бы кто-то. — Катя пожимает плечами и привстает на носочки. Касается моих губ своими. — Я всегда-всегда в тебя верила.

— Я знаю. Иногда мне кажется, что только твоя вера и позволила мне остаться человеком.

— Ты самый лучший человек, Даник, самый-самый. Я не хотела ругаться, просто… Просто иногда мне кажется, что я намеренно хочу сделать тебе больно. Так же больно, как было мне, когда тебя не было рядом. Прости меня за это.

— Я часто думал о том, как бы сложилась жизнь, если бы я тебя не встретил.

— И к каким выводам пришел?

Она улыбается. У нее глаза горят. Такая она красивая. Моя.

Нет таких слов и поступков, чтобы описать, насколько сильно я ее люблю. Больше самой жизни. Кто-то скажет, что это ненормально, но мне плевать. Катя и есть моя жизнь. Мой многогранный мир с сотнями оттенков. С ней я не чувствую себя мертвым.

Одно я знаю точно: без нее я бы превратился в своего отца, только в тысячу раз хуже. Когда люди творят беспредел из собственной корысти, то в качестве искупления их ждет суд или смерть. Они это прекрасно понимают. Знают, что их поймают, потому что в глубине души осознают все уродство своих поступков. Понимают, что нарушают закон.

Но, когда люди творят зло из собственной справедливости, считая, что так правильно и их мотивы благие — вот тогда наступает ад на земле. Вот тогда они окончательно теряют ориентиры и человеческий облик. Когда на твоих руках море крови, ты отчаянно ищешь себе оправдание, которое в итоге находишь. В которое после бескрайне веришь. Потому что — разве ты мог творить все это зло просто так? Потому что ты такой человек? Нет. У тебя была благая цель. Справедливость. Твоя. Личная. И ты веришь в нее даже на смертном одре. Ты веришь, но ты уже не человек. Ты просто кусок дерьма, не имеющий ничего общего с людской расой.

— Да-а-а-н. Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Так к каким выводам?

— Выводам? Мне кажется, что я бы все равно тебя нашел. Когда-нибудь.

Катя улыбается шире. Облизывает свои красивые пухлые губы и светится счастьем.

Когда я это вижу, меня отпускает. Так всегда было и так всегда будет.

* * *

— Сигареты принес?

Кидаю на стол свою открытую пачку и зажигалку. После ареста прошло больше месяца, прежде чем Токман позволил мне эту встречу с отцом.

— Травись на здоровье.

Осматриваю помещение. Стол, два стула и небольшое окно с решеткой. Папаша неделю назад заехал в зону. Суд, как и обещал Иван Александрович, не затянулся. Я бы сказал, даже наоборот.

— Какого заботливого я вырастил сына.

— Я изо всех сил стараюсь оправдать твои ожидания, — лениво улыбаюсь и наконец отодвигаю стул. Сажусь. — Что врачи говорят?

Спрашиваю и понимаю, что упиваюсь каждым таким вопросом. Знать, что он медленно подыхает, приятно.

Наблюдаю за тем, как его трясущиеся пальцы обхватывают сигарету и подносят ее к губам. Звук щелчка зажигалки триггерит, я слышу его как некий выстрел.

Наверное, это еще одна причина моего нежелания видеть этого человека. Он ходящее напоминание о смерти мамы. В наш дом ворвались из-за него, из-за дел, которые он проворачивал.

Закидываю ногу на ногу. Отец постарел и сильно сдал. За время, пока длился суд, он будто заживо сдох.

— В детстве тебе часто снились кошмары, — начинает свою вечную пластинку. — Ты плакал. Звал К…

— Я же просил тебя, — упираюсь ладонью в стол, подаваясь чуть вперед, — никогда не произносить ее имя своим поганым ртом.

— На самом деле ты знаешь, что не я виновен в ее смерти, — он улыбается, потирая подбородок. — У них была задача запугать, а не убивать.

— Закрой свой…

— Это ты, сынок, ты ее убил.

Он продолжает. Говорит что-то еще, но его слова не больше чем звуки. Тихие, отдаленные, не долетающие до моих ушей.

Я чувствую, как почва под ногами становится зыбкой, и перемещаюсь в прошлое.

Как сейчас помню тот наш дом. Лестницу, большую гостиную. Помню, как они кричали, угрожали. Тот, что выше, целился в маму, пока его подельник бил ее, чтобы она молчала, чтобы не плакала. Они были дерганые, нервные, будто под кайфом.

Я видел это со второго этажа и молча плакал, потому что боялся, что, если издам хотя бы звук, они будут бить и меня.

Я так сильно боялся, но все равно побежал вниз, хотел ее защитить.

Когда прозвучал выстрел, кровь была словно повсюду. Я помню ее на своих ладонях. Помню, как мама умоляла их меня не трогать. Именно в тот момент в доме появились люди отца. Он приехал позже, злой и пьяный.

Маму уже увезли на скорой. Она умерла в больнице. Большая потеря крови.

В ту ночь он первый раз меня ударил.

Смаргиваю. Нечеткое воспоминание врывается в мой разум назойливо, оно черно-белое. Мутное. Это похороны. Мамин гроб, перед которым отец стоит на коленях. Я плачу вместе с ним, прошу, чтобы мамочка от нас не уходила. Я плачу и вижу, как он изо всех сил сжимает ее пальцы. До этого момента я ни разу не видел эту картинку. Не помнил ее. Ее не было?

Очередная вспышка. Мои пальцы касаются курка. Мои детские пальцы.

Не различая пространства и абсолютно не понимая, где нахожусь, там или тут, сажусь в машину. Перед глазами дорога. Длинная дорога к нашему старому загородному дому. Я еду туда на автомате, зачарованно наблюдая, как дворники смахивают с лобового снег.

Пальцы, курок, ствол, сейф. Картинка складывается из пазлов, один за другим. Становится четче, сочнее.

Я вижу людей в нашем доме. Вижу плачущую маму и бегу в отцовский кабинет. Открываю сейф, потому что знаю пароль. Беру пистолет. Снимаю с предохранителя.

Я знаю, как пользоваться оружием, отец сам учил. В такие моменты я чувствовал себя взрослым, словно был с ним на равных.

Металл холодит пальцы, но я уверенно сбегаю вниз, вытягиваю руку. Что-то говорю. Мама умоляет, чтобы они меня не трогали, тот, что повыше, надвигается на меня огромной черной лавиной. Я нажимаю на курок. Звучит выстрел, но тот, в кого я стреляю, не падает.

Комнату сотрясает громкий крик.

Я роняю ствол и вижу кровь. Много крови. Мамино платье алеет. Я бегу к ней, плачу. Кричу, что не хотел. Она меня успокаивает. Целует и крепко-крепко прижимает к себе.

В детстве я думал, что она умерла на моих руках. Она гладила меня по голове, а потом отключилась. Тогда мне казалось, что она умерла, но нет, в тот момент она еще дышала. Я бы еще мог ей помочь…

Она скончалась в больнице. Скорая приехала не сразу. Отец — тоже.

Тех людей, что ворвались к нам, пустили свои же. Наша охрана была с ними в сговоре. Это я выяснил уже в тринадцать. Тогда я был уверен, что отец подстроил все это сам, а теперь понимаю, что его предали свои же. Все. И я в том числе.

Он ненавидел меня всю жизнь, потому что винил в ее смерти. Он знал, что они бы нас не тронули. Ну, по крайней мере, не убили бы. Это с нами сделал я, когда вытащил ствол из сейфа.

Меня выбрасывает из прошлого, как рыбу на берег. Я не могу дышать. Единственное, что понимаю: это неминуемая смерть.

Я выехал на встречку. Меня слепит фарами несущейся фуры, тормоза которой не срабатывают так, как нужно на обледенелой дороге.

Выкручиваю руль.

Грудную клетку сдавливает ремнем. Резкая боль парализует конечности. Я чувствую, как макушку трогают длинные пальцы смерти, пока машина слетает с дороги, переворачиваясь на крышу.

Слышу мамин голос. Она просит меня уходить. Снова плачет и умоляет не приближаться. Не дотрагиваться. Но я упорно тяну к ней руки, потому что хочу обнять. Так сильно хочу ее обнять и почувствовать себя тем ребенком, которому она была нужна больше всего на свете.

Яркий свет слепит, посторонних шумов становится больше. Я начинаю медленно терять ее облик, она тает на глазах. Я бегу, но она только сильнее отдаляется, так, что вскоре я теряю ее из вида.

Распахиваю глаза и вижу перед собой дрожащий потолок несущейся скорой.

Тянусь рукой к лицу, чтобы стянуть кислородную маску, но меня останавливают. Просят не шевелиться. Сознание до сих пор затуманенное, картинка начинает сжиматься до размеров игольного ушка, а потом окончательно пропадает. Наступает тьма.

Единственная осознанная мысль, витающая в воздухе, которым я дышу через медицинские трубки, это — я убил свою мать.