Глава 26

Давид вошел спокойно, без спешки, закрыл дверь и повернул замок. Металлический звук коротко ударил по нервам. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди, внимательно глядя на нее — не хищно, не вызывающе, а так, словно оценивал сложную задачу.

— Я куплю тебе машину, — сказал он ровно, будто речь шла о погоде.

Ванесса захлопнула дверцу шкафчика и повернулась к нему лицом.

— Не стоит, — так же ровно ответила она. — Дай пройти.

Она шагнула в сторону, но вместо того, чтобы освободить дорогу, Давид сделал шаг навстречу. Расстояние между ними исчезло слишком быстро. Его ладонь легко легла ей на талию — не сжимая, не удерживая, а будто проверяя, здесь ли она, настоящая ли. Он наклонился и тихо, почти лениво спросил у неё на ухо:

— Почему именно ты?

Она вдохнула, собираясь ответить, спросить, оттолкнуть — сделать что угодно рациональное. Но он поймал ее взгляд, и в этом взгляде не было давления, только странное, опасное притяжение, от которого сбивался ритм. Он наклонился еще ближе, давая ей долю секунды на решение, и Ванесса не отступила.

Поцелуй был коротким, резким, как искра. Мир сузился до тепла чужого дыхания, до биения крови в висках, до ощущения, что все мысли, все сомнения, вся усталость разом исчезли. Она стояла неподвижно, позволяя этому мгновению случиться — и именно это делало его настоящим.

Эпичность не нуждалась в громких словах. Она была в тишине запертой раздевалки, в сжатом воздухе между двумя людьми, которые слишком долго делали вид, что не видят друг друга.

Давид не давал ей времени отступить — не грубо, не резко, а так, словно решение уже принято и сопротивление в него не входит. Его руки скользнули ниже, уверенно подхватили её под ягодицы, и Ванесса едва успела вдохнуть, как он приподнял её, заставляя инстинктивно обвить его талию ногами. Спина коснулась холодной кафельной стены, контраст резко ударил по ощущениям, и от этого по телу прошла дрожь. Давид прижался ближе, его вес, его тепло, его запах — всё сразу, всё слишком.

Он целовал её жадно, без осторожности, но и без грубости — будто выпускал наружу то напряжение, которое копилось между ними слишком долго. Поцелуи были горячими, почти голодными, и Ванесса с удивлением поймала себя на том, что отвечает так же — не думая, не анализируя, не выстраивая защиту. Адреналин после встречи с Каином всё ещё бурлил в крови, бился в висках, искал выход, и Давид чувствовал это, читал по её дыханию, по тому, как она впивалась пальцами в его плечи.

Он оторвался всего на секунду, чтобы посмотреть на неё. Взгляд Ванессы был мутным, тёмным, словно она смотрела сквозь него и одновременно только на него. Губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, на щеках — румянец не от смущения, а от внутреннего пожара. Давид усмехнулся едва заметно, почти хищно, и снова накрыл её рот своим, углубляя поцелуй, позволяя ей утонуть в этом ощущении — здесь и сейчас, без прошлого и без последствий.

Он держал её крепко, но не сковывая, давая опору, когда всё внутри неё рассыпалось на острые, живые осколки эмоций. Это не было про контроль — это было про принятие удара вместе, про то, чтобы выдержать этот всплеск и не отступить. Ванесса чувствовала, как напряжение медленно меняет форму, перестаёт быть яростью и страхом, превращаясь в жар, в пульсацию, в странное, пугающе приятное чувство, что она не одна.

Он остановился так же внезапно, как начал. Жар еще пульсировал между ними, дыхание Ванессы сбилось, в ушах шумело, будто после удара колокола, и в этом звоне она тихо, почти неузнаваемо для себя самой, спросила:

— Зачем тебе это?

Давид смотрел ей прямо в глаза — долго, внимательно, будто пытался прочесть что-то, чему сам не находил названия. В ней было слишком много противоречий: упрямство и усталость, злость и странная хрупкость, адреналин, еще не успевший остыть после столкновения с Каином. Он чувствовал это всем телом, кожей, напряжением в пальцах. И именно это цепляло. Но слов для ответа не было — ни честных, ни удобных.

Он медленно опустил ее на пол, отступил на полшага, словно возвращая границы, которые только что стер сам же. Ладони скользнули вниз и исчезли, оставив после себя фантомное тепло.

— Вообще-то я пришел по делу, — сказал он ровно, будто ничего не произошло. — А ты тут… соблазняешь.

Ванесса вспыхнула мгновенно — щеки загорелись, глаза сверкнули.

— Что?! — возмущение прорвалось резко, почти смешно. — Ты врываешься в раздевалку, закрываешь дверь, лезешь ко мне, а теперь это я?!

Давид уже не смотрел на нее прямо — взгляд скользил поверх, в сторону, будто он мысленно уже был на несколько шагов впереди.

— В пятницу баскетбольный матч, — сказал он деловым тоном. — Мне нужен номер для группы поддержки. Ты его поставишь.

— Я не в группе поддержки, — отрезала Ванесса. — И вообще, с чего вдруг я должна…

Он не перебивал, но и не слушал — это было видно по его лицу, по той странной отрешенности, которая включалась у него, когда он принимал решение. Ее слова разбивались об эту стену, не оставляя следа.

В дверь постучали — коротко, настойчиво.

— Босс, — раздался голос Фобоса, приглушенный, но напряженный. — Есть проблемы.

Давид резко развернулся, открыл дверь, даже не оглянувшись на Ванессу. В следующий миг он уже шагал по коридору быстрым, тяжелым шагом, будто сцены в раздевалке никогда не существовало.

Дверь закрылась. Замок щелкнул уже по другую сторону. Ванесса осталась одна, стоя среди пустой раздевалки, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что только что произошло нечто важное — не законченное, не названное, но уже необратимое.