Глава 27

— Отлично, — негромко сказала она в пустоту и криво усмехнулась.

Губы всё ещё горели от поцелуя, в теле тянуло глухим напряжением, будто её оборвали на середине прыжка. Она резко выдохнула, расправила плечи и сорвала с крючка полотенце, машинально вытирая лицо, словно могла стереть этим жестом всё, что только что произошло. Не стёрлось. Осталось — в памяти, в ощущениях, в неприятном понимании, что Давид появился именно в тот момент, когда она была опасно открыта, взвинчена, жёстко собранная из осколков.

Она захлопнула шкафчик сильнее, чем нужно, и вышла в зал.

Груша приняла первый удар глухо, второй — уже с откатом, третий — с разворотом корпуса, так, как учили. Мышцы вспоминали движение быстрее головы. Каждый удар был не просто техникой — выдохом, выбросом, ответом. Каину. Давиду. Этому дню. Груша раскачивалась, скрипели цепи, тренер бросил на неё короткий внимательный взгляд, но не вмешивался: он видел это состояние и знал, что сейчас лучше дать телу договорить за разум.

Когда ладони начали гореть, а дыхание выровнялось, Ванесса остановилась. Провела тыльной стороной руки по лбу, закрыла глаза на секунду и вдруг ясно поняла: она больше не чувствует страха. Ни перед Каином, ни перед его угрозами, ни перед Давидом с его странным, опасным вниманием. Было напряжение, было ожидание, была злость — но не страх.

Выйдя из зала, она достала телефон. Сообщений не было. Ни от кого. И это почему-то показалось правильным.

Пятница. Группа поддержки. Матч. Давид, говорящий будто сквозь неё, уже решивший всё за всех. Ванесса медленно убрала телефон в карман и усмехнулась: если он думает, что она просто выполнит приказ — он плохо её знает.

Она шла по коридору ровно, спокойно, чувствуя под ногами твёрдый пол. Машины у неё больше не было. Иллюзий — тоже. Зато было чёткое понимание: теперь правила она будет устанавливать сама. И очень скоро всем придётся с этим считаться. Однако очень быстро ей придётся поменять своё мнение.

Ванесса вернулась в общежитие уже затемно. Коридор встретил ее непривычной тишиной, будто здание затаило дыхание. Дверь в комнату была приоткрыта, и это насторожило сильнее любого шума. Она толкнула ее плечом — и на секунду замерла.

Внутри было так, словно по комнате прошёлся ураган с изощрённым чувством юмора. Осколки стекла покрывали пол неровным ковром, хрустели под подошвой, отражали свет лампы острыми бликами. По стенам, по столу, по занавескам тянулись потёки густой тёмной жидкости — слишком тёмной, слишком вязкой, но всё же не крови. Запах был резкий, химический, чужеродный, от него сводило горло. Кто-то постарался, чтобы выглядело жутко, почти театрально.

Ванесса медленно огляделась. Разбитое зеркало. Перевернутый стул. Разорванные конспекты, прилипшие к полу. Здесь не искали вещи — здесь оставляли послание. Имя этому посланию она знала без подсказок. Каин. Его стиль. Его почерк. Давление через страх, через ощущение, что твоё пространство — не твоё.

Она шагнула внутрь, и под ногой громко хрустнуло стекло. Звук показался слишком громким, неправильным. Ванесса сделала ещё шаг — и в тот же миг пространство взорвалось движением.

Дверцы шкафа распахнулись резко, почти синхронно. Из темноты вырвались силуэты. Трое. Быстро. Грубо. Кто-то схватил её за плечо, другой — за волосы, дёрнул назад так, что перед глазами вспыхнули искры. Она инстинктивно ударила локтем, попыталась вырваться, но их было слишком много, а движения — отработанными.

— Тихо, — прошипел кто-то ей в ухо.

Её потащили по полу. Под спиной снова хрустело стекло, холодно, больно, унизительно. Она цеплялась за косяк, за воздух, за остатки контроля, но пальцы соскальзывали. Ванесса видела краем глаза, как за ней тянется тёмный след — та самая жидкость, размазанная одеждой, ладонями, телом. Выглядело так, будто её действительно тащат по крови. Эффект был рассчитан точно.

Коридор. Лестница. Резкий вечерний воздух ударил в лицо. Её швырнули вперёд, крышка багажника распахнулась с металлическим лязгом. Мир сузился до темноты, запаха резины и бензина. Последнее, что она услышала, — глухой хлопок закрывающегося багажника.

Машина рванула с места. В темноте Ванесса стиснула зубы, заставляя дыхание выровняться. Страх был — острый, холодный, но под ним уже поднималось другое чувство. Ярость. Сосредоточенная, тяжёлая. Машина ехала долго, монотонно пожирая километры, и время растягивалось вязкой, липкой массой. В багажнике было темно, сыро и холодно; металл под спиной отдавал ледяным ознобом, каждая кочка отзывалась глухой болью в ребрах. Ванесса сжалась, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но одежда была пропитана вязкой жидкостью, пахнущей химией и чем-то сладковато-металлическим. Это была не кровь — она это понимала — но тело реагировало так, будто это она, будто ее действительно разорвали и бросили умирать. Зубы начали стучать сами по себе, неконтролируемо, и она злилась на это, злилась на слабость, на дрожь, на то, что дыхание сбивается и становится рваным.

Когда машина наконец остановилась, страх вновь всколыхнулся в душе. Щелчок замка, скрип — крышка багажника распахнулась, впуская тусклый серый свет. Ее выдернули резко, грубо, как мешок, ноги не сразу послушались, и она упала на колени, вдохнув влажный холодный воздух. Кто-то пнул в бок, еще один удар пришелся по плечу — не для того, чтобы сломать, а чтобы напомнить. Над ней смеялись, легко, без напряжения, будто это была не расправа, а дурацкая забава на ночь.

— Освежись, — бросили насмешливо.

Толчок был сильным и внезапным. Земля ушла из-под ног, и мир перевернулся. Мгновение невесомости — и затем удар о воду, жесткий, оглушающий. Холод впился в тело тысячами игл, выбивая воздух из легких, сковывая мышцы. Вода сомкнулась над головой, тьма и лед. Паника попыталась подняться, но Ванесса вцепилась в нее зубами, подавила, заставила себя двигаться. Руки, будто чужие, все же гребли, ноги дергались, подчиняясь не воле, а упрямому инстинкту.

Она вынырнула, судорожно вдохнула, закашлялась. Над мостом мелькнули красные огни — машина уже разворачивалась, и через секунду скрылась дальше по трассе. Осталась только ночь, река и Ванесса. Вода тянула вниз, одежда мешала, но девушка упрямо плыла к тёмному пятну берега, считая гребки, цепляясь за каждый метр. Пальцы нащупали ил, камни, она выкарабкалась, рухнула на землю, дрожа всем телом.

Холод был не просто ощущением — он стал состоянием, врагом, который лез под кожу, в кости, в мысли. Она поднялась, шатаясь, упала и поднялась снова, потому что лежать означало замерзнуть. Под ногами хлюпала грязь, стекала вода, а на коже и одежде темными разводами оставалась та самая жидкость, теперь смешанная с речной тиной. Выглядело это жутко, почти театрально, и от этой мысли хотелось смеяться — коротко, истерично, но смех не выходил.

Она выбралась к дороге и пошла вдоль нее, шаг за шагом, стуча зубами, сжимая руки в кулаки, чтобы не дать им онеметь окончательно. Фонари были редкими, город остался где-то далеко, здесь пахло мокрой землей и холодным железом. Машины проезжали мимо, не останавливаясь; в свете фар она, наверное, выглядела как призрак, как что-то неправильное, от чего хочется отвернуться.

И где-то между одним шагом и следующим пришло спокойствие. Не облегчение — нет. Трезвое, холодное понимание. Каин не остановится. Против него нельзя играть в одиночку, нельзя отвечать так, как раньше — дерзостью, упрямством, кулаками. Это был не бой, это была охота. Ванесса выпрямила спину, насколько позволял холод, и продолжила идти. Она еще жива. А значит — решение будет. Даже если сейчас кажется, что сил больше нет.