Глава 80

Он накрыл её руку своей, сжал чуть крепче. В этом жесте было что-то помимо простой ласки — обет, клятва, что бы ни было дальше, он здесь. Его дыхание, глубокое и ровное, было точкой отсчета в мире, который для Ванессы сузился до прикосновений его кожи, звука его голоса, темноты комнаты, где они были невидимы и всемогущи.

Давид медленно опустил голову, его губы нашли путь по ее животу, оставляя влажный след, который тут же остывал в прохладном воздухе. Она зажмурилась, пальцы вцепились в простыню. Когда его язык коснулся самого её ядра — влажного, чувствительного, беззащитного — она издала звук, среднее между вздохом и стоном. Это было слишком интимно, слишком откровенно, но отступить она уже не могла и не хотела. Его язык был настойчивым и знающим; он не просто исследовал, а сразу нашел ту самую точку, маленький узел нервов, от которого все в ней взорвалось искрами за закрытыми веками.

Пальцы его руки скользнули внутрь — не один, а два, плавно, но уверенно, наполняя её, находя глубину. Ванесса вздрогнула всем телом, ее бедра приподнялись навстречу ему. Дрожь, начавшаяся где-то в внизу живота, прокатилась волной до кончиков пальцев на ногах. Стоны вырывались из её горла громкие, незнакомые, словно принадлежащие не ей, а той новой, раскрывающейся на его глазах женщине.

Оргазм нахлынул на неё быстро и неумолимо, как прилив, смывающий все мысли. Её тело выгнулось дугой, мышцы живота напряглись, пальцы впились в его волосы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом вихре. Он не отстранился, пока последние судороги не отступили, а её дыхание не стало чуть ровнее.

Затем он приподнялся, скользнул вверх по ее телу, тяжелый и теплый. Его ладонь обхватила ее талию, прижимая к себе. Он поцеловал ее в губы — долгий, глубокий поцелуй, где она могла вкусить соленую сладость себя самой на его языке. Его другая рука скользнула между их тел, обхватив его возбуждение. Он провел им несколько раз по её все еще чувствительному, влажному лону, целясь, постукивая по тому же нежному месту, от чего её снова пронзила мелкая, сладкая дрожь.

Давид улыбнулся в темноте, его губы коснулись уголка ее рта.

— Ты такая отзывчивая, — прошептал он хрипло, и в этом была нежность и гордость. Его. В этот миг, в этой тишине после бури, она действительно была его. И он — её.

Он толкнулся в неё. Первый толчок. Он был её первым. Всё прошлое, вся её история до этого мгновения — всё стерлось. С ним она потеряла девственность, но обрела что-то бесконечно большее.

Ванесса резко выгнулась, и её глаза широко распахнулись. Это было не столько от боли, сколько от шока — от полноты, от незнакомого вторжения, от ощущения, что ее границы навсегда изменены. Давид замер, весь его мускулистый корпус напрягся от усилия оставаться неподвижным. Он смотрел ей в глаза, читая в них растерянность, доверие и желание.

— Ты такая горячая, — ответил он так же тихо, касаясь лбом ее лба. — Влажная…отзывчивая…

И он дал ей время. Секунды, растянувшиеся в вечность, пока ее тело не начало мягко обнимать его изнутри, пока ее дыхание не выровнялось, а взгляд не стал снова ясным и жаждущим.

А потом он начал двигаться. Неторопливо, почти лениво, чувствуя, как ее внутренние мышцы нежно сжимаются вокруг него, как ее бедра начинают подрагивать в ответ на его ритм. Он входил глубоко и выходил почти полностью, заставляя её чувствовать каждый сантиметр. Это был диалог на языке, понятном только им двоим. Каждый толчок был вопросом, каждое движение её бедер — ответом.

Терпение Ванессы лопнуло быстрее, чем его. Напряжение снова копилось в ней, но теперь это было не резкое, а глубокое, раскаленное. Она обвила его ногами, притягивая глубже.

— Сильнее, — вырвалось у неё с хриплым, разбитым стоном, больше мольбой, чем приказом.

И он повиновался. Его движения стали глубже, мощнее, ритмичнее. Комната наполнилась звуками их дыхания, сливающегося воедино, шепота кожи о кожу, сдавленных стонов. Он смотрел, как ее лицо преображается под маской наслаждения, как губы приоткрываются, а глаза смотрят куда-то внутрь себя, туда, куда вел только он. В этом не было простой животности — было торжественное принятие, доверие, разбивающее все последние стены между ними.

Он чувствовал, как она снова приближается к краю, и на этот раз повел её туда не языком, а собой — каждым толчком, каждым вздохом, каждым биением сердца, прижатого к ее груди. И когда она снова взорвалась, на этот раз с долгим, срывающимся криком, в котором было и его имя, он последовал за ней, найдя в конвульсиях ее тела свою собственную, окончательную точку опоры в этом новом для них обоих мире.

Он замер в ней, чувствуя, как их тела пульсируют в унисон, как бешено бьются сердца — его у груди, ее — под ним. Воздух был густым, пропитанным их дыханием, теплом и запахом кожи.

Давид не торопился выходить. Он медленно опустился на локти, но остался внутри, касаясь её лба губами, затем переносицы, уголков губ. Его ладонь, огромная и тёплая, поглаживала её бок, от талии до бедра и обратно, успокаивающим, гипнотическим ритмом. Он продлевал этот миг сладкой истомы, когда мир состоял только из их двоих, а тело было расслабленным, податливым и невероятно чувствительным к малейшему движению.

— Ванесса, — прошептал он в ее губы, и в ее имени была вся вселенная, которую они только что создали.

Она ответила, лишь тихо дрожа выдохнула и обвила его шею руками. Ее пальцы вплелись в его волосы. Медленно, с сожалением, он вышел из нее. Она непроизвольно вздрогнула от новой, пустой чувствительности. Но он не отпустил ее. Его руки мягко, но уверенно перевернули ее на живот. Он дал ей мгновение устроиться, позволил ей опустить лицо в подушку, в которой все еще оставался запах его шампуня и ее духов, смешавшихся в нечто новое.

Потом его руки легли на её бедра, приподнимая их, помогая ей встать на колени. Она была податлива, как воск, всё ещё разгорячённая. Но когда он снова вошел в нее сзади, одним глубоким, уверенным толчком, в ее теле не было и тени сопротивления — только полная, трепетная открытость. Она прогнулась в спине с громким, почти удивленным стоном. Эта поза была другой. И ощущения другие. Глубже. Интимнее в своей откровенности. Он видел, как напряглись мышцы ее спины, как легкая дрожь пробежала по её телу. И он услышал этот стон — не боли, а глубочайшего, животного наслаждения.

Давид усмехнулся про себя, нежный след его губ остался у нее на плече. «Ей нравится погрубее. Сильнее». И это открытие, это знание о ней — новой, незнакомой — будоражило его кровь сильнее любого вина. Ему это было на руку. Потому что в этой грубости была не жестокость, а предельная искренность, снятие последних масок.

Он притянул её бедра к себе, зафиксировав их в своих сильных руках. Его ладонь скользнула вверх по ее позвоночнику, к шее, и сомкнулась чуть ниже затылка — не жестко, но властно, направляя, утверждая его контроль, его присутствие. Это был жест обладания, и она ответила на него, подавшись назад, навстречу ему, всем своим существом говоря «да».

И тогда он отпустил себя. Осторожность, сдержанность «первого раза» осталась в том, первом раунде. Теперь в игре были только они, чистое пламя и доверие, которое это пламя могло выдержать. Он врывался в ее отзывчивое, податливое тело, которое, казалось, с каждой секундой принимало его все глубже и охотнее, будто было создано только для этого, только для него.

Ритм ускорился, стал неумолимым, как прибой. Звуки в комнате изменились — теперь это был глухой стук их тел, его хриплое дыхание у ее уха, ее прерывистые, сдавленные стоны в подушку, которые превращались в его имя, когда его пальцы слегка сжимались на ее шее.

Он чувствовал, как снова нарастает волна в ней, на этот раз не стремительная и взрывная, а тяжелая, мощная, клубящаяся от самого основания ее живота. И он вел ее к ней, своим телом, своими руками, своим низким голосом, шептавшим что-то непонятное, но невероятно важное прямо в нагретую кожу ее плеча. Это был танец, где он был и партнером, и повелителем, а она — и ведомой, и богиней, рождающей новое себя в этом огне.

Его ритм достиг гипнотической, неумолимой силы. Каждое движение было глубоким, наполняющим, лишающим ее остатков мысли. Мир сузился до точки соединения их тел, до его руки на ее бедре, до его дыхания, горячего у ее шеи. Внутри нее все натягивалось, как тетива, сжималось, ждало. И когда она поняла, что дальше уже некуда, что она на самом краю, он сделал последний, решающий рывок, и тетива лопнула.

Ванесса издала громкий, срывающийся стон, который растворился в подушке. Ее тело выгнулось в последнем, мощном спазме, а потом рассыпалось, как хрустальная ваза, на тысячи сверкающих осколков наслаждения. Дрожь била ее без остановки, от кончиков пальцев на ногах до макушки, и она не могла ей противостоять — только принимать, пассивная и благодарная, пока волны катились через нее, смывая все, кроме ощущения его внутри.

Он почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, и этого, вместе с видом ее беззащитной, трепещущей спины, было достаточно. С хриплым выдохом он быстро вышел из нее. Несколько горячих, мутных капель упали ей на поясницу, еще теплые на разгоряченной коже. Почти неосознанно, движением, полным интимного обладания, он провел ладонью по ее спине, размазав по телу, будто желая пометить. Это был примитивный, животный жест, и в данном контексте он был не осквернением, а последней точкой в их соединении.

Потом он лег рядом, тяжело дыша. Аккуратно, но твердо он притянул ее к себе, перевернув на бок, чтобы она оказалась в его объятиях, спиной к его груди. Ванесса была как тряпичная кукла — гибкая, безвольная, абсолютно расслабленная. Ее дыхание было глубоким и ровным, а взгляд, если бы она могла его сфокусировать, был бы помутневшим, устремленным в никуда, в то сладкое ничто, что наступает после бури. Она что-то пробормотала невнятное, имя или просто звук, и тут же погрузилась в полудрему.

Давид прикрыл глаза, чувствуя, как усталость и глубочайшее удовлетворение разливаются по его телу теплой волной. Он не мог сдержать легкой, почти неуловимой улыбки. Уткнувшись лицом ей в макушку, он вдохнул запах ее волос — смесь шампуня и чего-то неуловимо своего, невероятно приятного. Сердце его билось часто, но уже успокаиваясь, в унисон с ее медленным, сонным дыханием.

Он любил ее. Эта мысль, ясная и неоспоримая, пришла не сейчас. Она жила в нем уже давно, тихая и сильная. Но говорить об этом вслух он не спешил. Слова были дешевы, они могли испариться, исказиться. Он был из тех, кто верил, что для мужчины важнее поступки. А что могло быть весомее поступка, чем эта абсолютная, трепетная близость? Чем эта осторожность в начале и эта неистовая самоотдача потом? Чем этот момент сейчас, когда он, не говоря ни слова, держал ее, укрывая собой, обещая своей близостью то, что язык еще не решался произнести.

Ванесса тихо посапывала у него на груди, полностью отдавшись сну и его защите. Давид прижимал ее к себе чуть крепче, чувствуя, как ее тело идеально вписывается в изгибы его собственного. В темноте комнаты, в тишине, нарушаемой только их дыханием, он нашел то самое место, где не было нужды в словах. Где все было сказано кожей, теплом, биением сердца и этим глубоким, безмолвным знанием, что в этот миг они были не двумя людьми, а одним целым. И этого было достаточно. Пока что достаточно.