ГЛАВА 19

Левая застава медленно погружалась в темноту. По мере того как солнце заходило за горизонт, ее стены чернели, будто одеваясь траурным покровом. По земле пролегли длинные изломанные тени, далекие облака потяжелели и набухли от влаги, в воздухе отчетливо повеяло прохладой.

Внутри обоих немалых дворов больше не метались суетливо Стражи, не гремели молоты в кузне, не стучали топоры. Не слышалось конского ржания и развеселого смеха парней. Не гудел оживленно «полигон», где каждый вечер становилось шумно и многолюдно, не бренчала сталь на учебном ристалище, хотя прежде этот пронзительный звук не умолкал до самой ночи. Не доносилось громыхание кастрюль на огромной, но невидимой постороннему взгляду кухне. Не слышалось недовольного ворчания старой Греты, уставшей от вечного круговорота посуды. Не брехали кобели у дальних ворот, не скрипели журавли в обоих колодцах… даже мухи, казалось, пугливо притихли и старались не нарушать воцарившуюся священную тишину своим жалким жужжанием. Потому что над всем этим молчанием лилась и лилась мягкая музыка, от которой замирала душа.

Белик сидел на бортике фонтана. Поджав под себя ноги и плотно закрыв глаза, он тихо играл на флейте, отдавая всего себя этому занятию. Сидел почти без движения и вот уже который час играл, не замечая ничего вокруг и ни о чем другом больше не думая. У его ног колючим шариком свернулся Карраш и, прижавшись шипастой мордой к бедру, неотрывно смотрел снизу вверх крупными желтыми глазами, в которых жутковато отражались первые звезды. Он тоже не двигался, находясь в этом неестественном положении несколько долгих часов, но, похоже, был готов лежать хоть всю ночь, до самого утра, лишь бы слушать и слушать тихое пение флейты и жадно внимать каждой оброненной хозяином ноте. Он только изредка позволял себе шевельнуть маленьким ухом, отгоняя комаров, но потом снова замирал, боясь потревожить опечаленного друга.

Траш уже полдня как ушла на охоту, переживая тяжелую утрату по-своему, но ее никто не задерживал: каждый прощается, как может. Кто-то беспробудно пьет, кто-то пускается во все тяжкие, кто-то недвижимо лежит на постели, невидяще глядя в потолок и молча вопрошая: «Почему?» Кто-то кричит и рвет на себе волосы. Кто-то винит себя, кому-то все равно, а кому-то просто нужно побыть в одиночестве. Поэтому громадная хмера, осторожно лизнув любимую щеку, словно извинилась и неслышно исчезла в лесу, не желая мешать Белику в его горе.

А он играл. Не замечая того, что ежевечерняя суматоха сегодня не то что поутихла, но, кажется, даже не начиналась. Не замечая, что многочисленные Стражи постепенно стягиваются к фонтану, бесшумно присаживаются неподалеку и прикрывают глаза, стараясь не потревожить его даже вздохом. Он не видел Гончих, что в полном составе уже давно окружили его плотным кольцом и отделили от остальных воинов, которых с каждой минутой становилось все больше. Не обращал внимания на мелкие брызги, повисшие на густых волосах и лице, а теперь медленно скатывающиеся по щекам, блестя и переливаясь в лучах заходящего солнца, как настоящие слезы. Не думал о том, что на наружной стене тоже все стихло. Не знал, что дежурившие там Сторожа уже давно замерли на своих постах, старательно вытягивая шеи и высовывая уши из неудобных шлемов, чтобы расслышать как можно лучше. Он ничего не видел. Просто играл, как подсказывало сердце, но так, что у вышедших на улицу эльфов в горле встал тесный ком.

Флейта слегка дрожала в умелых руках юного музыканта и тихо пела, пронзительным эхом отдаваясь в каждой душе. Она беззвучно плакала, деля всю свою боль с невидимыми слушателями. Она страдала, отпуская наружу то, что никогда не будет сказано словами. Стонала от рвущего душу отчаяния. И неслышно вздыхала оттого, что уже никогда не сможет рассказать об этом тому, кому была действительно предназначена. Она играла и пела, купалась в прозрачных капельках воды из мерно шелестящего фонтана, горько рыдала и беззвучно плакала. С болью вспоминала недавнее прошлое, неслышно шептала о главном, спрашивала и молча ждала хоть какого-нибудь отклика. И Белик, красивой статуей замерев под сверкающими брызгами, тоже ждал.

Но вокруг не было тех, кто мог бы ответить.

Таррэн медленно опустился на корточки среди таких же неподвижных Стражей и неотрывно следил за тонкими пальцами, стремительно порхающими вдоль невзрачной трубочки из эльфийской «поющей» ивы. А затем закрыл глаза и, забыв обо всем, просто слушал, ощущая, как наполняются печалью оба его сердца и как сладко ноет нечаянно разбуженная душа. Опершись на стену, он недвижимо замер, совершенно точно зная, что вот так же сейчас сидят или стоят словно статуи остальные Стражи. Что точно так же отдаются на волю тоскливой мелодии и позволяют ей задевать невидимые струны внутри каждого из них. Что ее слышат даже те, кто не рискнул сегодня показаться на улице, кто закрылся в глубине подземных переходов, в запутанных тоннелях, далеких подсобках, на стенах и просто на вершинах башен, пряча повлажневшие глаза. Но все они напряженно слушали — едва дыша, жадно ловя каждый отзвук этой волшебной песни.

Темный эльф не знал прежде, что человек может так играть. Не знал, что можно с помощью одной лишь мелодии выразить свои чувства. И сделать это так красиво, что просто дух захватывало даже у перворожденных. Недаром раздражительный и взыскательный Элиар лишь пораженно застыл на месте, всем существом внимая тому, что ему вдруг открылось.

А открылось сейчас многое. Это была и боль. И тяжесть потери. Горечь утраты, что ложится на плечи невидимым грузом. Глухое отчаяние, от которого ноет сердце и могильным камнем сдавливает на грудь. Грызущая тоска, заставляющая сожалеть о случившемся. И печаль, от которой слезы наворачиваются на глаза.

«Зачем ты ушел, Сар’ра?..»

Вопрос… начертанный в небе молчаливый ответ… Новый вопрос. И новая боль, вынуждающая признать очевидное.

«Так надо, малыш. Прости».

Затем — толика сочувствия… тихая грусть… смирение с неизбежным. Прощение за этот тяжкий обман. Неожиданное понимание его причины… тихий вздох… неохотное согласие. Последний взгляд на темнеющее небо, с которого беззвучно падают звезды… и наконец покой. Облегчение. Принятие истины, а затем — умиротворение. Вера в лучшее. И долгожданная свобода.

«Мир тебе, Сар’ра — Отшельник, — словно говорил Белик. — Я верю, что когда-нибудь мы снова встретимся…»

Таррэн тоже вздохнул и неожиданно понял, что это был не гимн смерти, а песнь прощания. Затем так же неожиданно признал, что никогда прежде не слышал ничего более искреннего и прекрасного. Что Белик еще ни разу не открывался перед ним так полно. Таррэн снова не понимал этого необычного человечка и со странной горечью осознал, что все-таки не удостоился от него настоящего доверия. И неожиданно понял, что был бы очень рад, если бы кто-нибудь, где-нибудь, когда-то сыграл по нему такую же долгую и невыразимо прекрасную песнь. Открыл бы для него душу так же, как сделала сегодня маленькая Гончая для своего погибшего товарища. И стал бы скорбеть так же чисто и открыто, не боясь показаться слабым, наивным, глупым или смешным.

Когда последняя нота отзвучала в ночи, Белик открыл глаза и опустил наконец уставшие руки. Некоторое время он сидел так, отложив флейту и рассеянно гладя жесткие пластинки на загривке Карраша. Молча смотрел в звездное небо, задумчиво изучал причудливые очертания созвездия Дикого пса, в котором, как говорят, после гибели каждого Стража загорается новая звездочка, и словно чего-то ждал. А затем все-таки посмотрел на окружающих и наткнулся на полные сочувствия глаза.

Таррэн непроизвольно вздрогнул, разглядев в голубых радужках Гончей стремительно гаснущие изумрудные огоньки, которых там просто не могло быть, и в очередной раз принялся успокаивать суматошно заколотившееся сердце. А приметив неуловимо сдвинувшихся вокруг мальчишки Гончих, неожиданно понял, что эти суровые, битые жизнью и не раз получавшие жестокие удары воины почему-то тревожатся за него. И трепетно пекутся как о самом дорогом. Берегут от остальных, защищают от ненужного внимания, незаметно охраняют и неустанно заботятся. Так, как только может заботиться о драгоценном детеныше стая Диких псов.

Белик, почувствовав, что ребята перегибают палку, слегка поморщился, но вслух ничего не сказал: просто обменялся выразительным взглядом со Шранком, вопросительно выгнул тонкую бровь, и стая, слегка смутившись, подалась в стороны. Кажется, они умели понимать друг друга с полуслова?

— Ты в порядке? — все-таки спросил огненно-рыжий ланниец, неловко отводя глаза.

— Да, Брок. Теперь — да.

Мужчины посветлели лицами и заметно расслабились. Впрочем, не настолько, чтобы упустить из виду чужаков, и в особенности наблюдательного темного, от которого эта игра в гляделки и молчаливый, но насыщенный диалог ничуть не ускользнули.

Шранк снова нахмурился и нехорошо сузил глаза.

— Его обязательно было тащить с собой? — вполголоса спросил он.

— К сожалению, — кивнул Белик. — Не трогайте его, он гость.

— Всего лишь гость?

— Пока — да.

Гончие снова обменялись выразительными взглядами, озадаченно потерли переносицы и, казалось, откровенно задумались. Заниец потеребил воротник своей черной куртки, молодой парнишка вопросительно приподнял брови, оба блондина непримиримо сложили руки на груди, темноволосый крепыш скептически хмыкнул, интариссцы просто пожали плечами и непринужденно сменили позы, Шранк незаметно скривился, на что Белик слабо покачал головой и коснулся указательным пальцем правого виска. Но только когда воины наконец неохотно кивнули, мальчишка украдкой покосился на эльфа, а сам Таррэн едва не свалился от удивления, потому что впервые в жизни увидел манеру общения настоящих Гончих.

Потрясающе! Они не произнесли ни слова, но за каких-то пару секунд успели его изучить, обсудить и явно отпустить немало комментариев, поспорить насчет предложенного статуса «гостя», взвесить все «за» и «против» и наконец прийти к единому мнению. И все это — по-прежнему молча.

Эльф мысленно присвистнул и сперва не понял, почему Гончие, вместо того чтобы разойтись по делам, вдруг навострили уши и повернули головы в сторону наружной стены, а Белик вовсе застыл соляным столбиком. Но тут Карраш глухо заворчал и тоже поднялся, после чего в стае наметилось странное волнение.

— Траш! — неожиданно выдохнул пацан и, внезапно переменившись в лице, со всех ног сорвался с места.

Таррэн озадаченно пошарил глазами по округе, но причин для беспокойства не нашел: никто не кричал, не вопил дурным голосом, не швырялся факелами и не орал что есть мочи: «Пожар! Конец света! Спасайся, кто может!» Просто среди Сторожей, бдительно следящих за Проклятым лесом, возникла некоторая заминка, а затем над одним из зубцов промелькнула смазанная тень, но настолько мимолетная, что могла показаться просто игрой воображения. Остальные Стражи слегка напряглись и вопросительно переглянулись, пара человек бесшумно исчезла в подземных переходах, но большинство не стало расходиться: чуть нахмурившись и посерьезнев, воины остались стоять, где стояли. Только исчезнувшего мальчишку проводили долгими непонятными взорами. Да Гончие отчего-то насторожились, разом ощетинились и буквально прыгнули вслед за пацаном.

— Траш! — вскрикнул Белик, вдруг на полном ходу падая на колени и раскидывая руки.

Навстречу ему прямо из пустоты скакнула свирепо оскалившаяся хмера, просто сиганула в гигантском прыжке с одного из уступов, на котором была совершенно незаметна, и буквально рухнула всем телом на ровные плиты двора. Затем припала к земле, ощерившись и страшновато встопорщив игольчатый гребень, несколько шагов по инерции проехалась на нежном брюхе, царапая когтями неподатливый камень, не успела полностью затормозить и со всего маху ткнулась шипастой мордой в мягкий живот хозяина. Однако каким-то чудом не отшвырнула его прочь, не раздавила своей массой и даже почти не сдвинула с места. Просто тесно прижалась, непрерывно урча и тихонько ревя, уткнулась носом в грудь, а затем уставилась глаза в глаза.

Белик немедленно прильнул к хмере всем телом и, ухватившись за выросты на костяном затылке, властно притянул к себе громадную костяную морду.

— Что ты видела? Девочка моя, что ты увидела?

Хмера глухо заворчала, но с места не сдвинулась. Только посмотрела широко раскрытыми глазами в изменившееся лицо хозяина, на котором появились странные зеленоватые отсветы, а в глазах снова, как и несколько минут назад, вспыхнули отчетливые изумрудные огоньки. У мальчишки отчего-то дрогнули ладони, пальцы буквально впились в прочную костяную броню на загривке и побелели, мелко подрагивая, словно от напряжения. Или же… от боли?

Они надолго застыли, не видя никого и ничего, — гигантская хищная хмера, вернувшаяся из леса с тревожными для заставы новостями, и маленькая Гончая, показавшаяся рядом с ней совсем уж хрупкой, какой-то беззащитной и ужасно ранимой. Кровные родичи, маленькая стая, две равные половинки единого целого… они стояли и молчали, общаясь совершенно беззвучно. Было похоже, что Белик стремительно считывает в мыслях встревоженной подруги то, что ей довелось увидеть во время охоты, а Траш, в свою очередь, позволяет ему это проделать. Она охотно подчинялась, смирялась, покорно предоставляла хозяину свои воспоминания, хотя происходящее приносило ей немало неприятных ощущений. Но хмера стойко терпела, потому что это было очень важно для всей заставы. И для ее стаи важно тоже. А поодаль, на почтительном расстоянии, застыли напряженные, как натянутая тетива, и ощетинившиеся Гончие, с тревогой следящие за этой странной парой.

— Проклятье… — выдохнул наконец Белик, резко отстраняясь от тяжело дышащей подруги, но все еще вглядываясь в ее тревожно поблескивающие глаза. — Как же не вовремя… Шранк! Когда был последний набег?

— Неделю назад, — незамедлительно отозвался воин.

— А до этого?

— За десять дней. И еще за пять.

— Хмеры были?

— Нет. Ни разу.

— А секачи? Медведи?

— Нет. Ни питонов, ни гиен… нас испытывали на прочность малыми силами. Но с нападавшими мы справились без труда. Даже маги не слишком напрягались. Можно сказать, передохнули, пока вас не было.

— Хочешь сказать, ни одного толкового вожака за месяц? — внезапно обернулся Белик и буквально воткнул в стаю потяжелевший взгляд. — Даже жалких богомолов вокруг не заметили? И змей?

— Нет, — нахмурился Шранк. — Только мелочь и летающая дрянь вроде кожанов, крыс и кровавых ласточек. Но еще же не сезон… К чему ты клонишь?

— На Гору вы когда ходили? — неожиданно жестко спросил пацан.

— Два дня назад.

— Гнезда были? Сколько?

— Одно, но незрелое, — неуверенно отозвался молодой парнишка, кинув вопросительный взгляд на Шранка. — Мы его сразу спалили и заросли вокруг зачистили, как положено.

— А кладки на Второй горе? А Лысый холм? Впадина? Их вы проверяли?!

— Конечно. По Второй и Лысому холму даже дважды прошлись: на земле ни одного следа не было.

Белик вдруг хищно прищурился:

— Это наверху… А под землей?!

На мгновение во дворе рухнула оглушительная тишина. А затем Гончие внезапно спали с лица: нет, туда не смотрели, потому что ни богомолы, ни хмеры, ни секачи никогда не устраивали логово на большой глубине — под землей выводок начинал задыхаться, поэтому самки не рисковали. А растения вовсе избегали закапываться в песок, поскольку в недрах Лысого холма содержалось слишком много тяжелых металлов, и им было трудно добывать оттуда воду. Потому-то холм и прозвали когда-то Лысым: там не росло абсолютно ничего. Только хищное зверье любило устраивать лежки, несмотря на то что Стражи прекрасно знали их излюбленное место и регулярно наведывались с проверками. Но тварей все равно тянуло туда как магнитом, заставляло откладывать яйца в теплом песке, оставлять мелких детенышей и ядовитые споры в неглубоких ямках, будто в тех металлах они черпали дополнительную силу. И Гончие неизменно ловили их на этом. Это было незыблемым правилом, от которого они никогда не отступали… раньше. Но в последний месяц зверье как-то подозрительно притихло, количество кладок и гнезд сократилось чуть ли не в разы, заставив опытных Стражей смутно обеспокоиться и увеличить количество рейдов. Гончие справедливо опасались подвоха, но за все дни, что они обыскивали окрестности в поисках нового места для кладок, которого просто не могло не быть, так и не нашли причины резкого сокращения численности обитателей обеих гор, Лысого холма и даже Проклятой впадины, где издревле кишмя кишела всякая нечисть. Там было непривычно пусто, так, одна-две твари промелькнут на горизонте — и все. Впрочем, если пошевелить мозгами и припомнить, что в последнее время на заставе было подозрительно тихо, а еще за неделю до этого на Второй горе как раз случился обвал и часть ее оказалась просто срезана, как ножом, а потом ухнула в образовавшееся ущелье… Нет, даже думать об этом не хочется! Это слишком невероятно! Ведь если часть Лысого холма действительно обнажила нутро, если верхний пласт земли с нее просто съехал, как по ледяной горке, и обвалился в ущелье, то там могли образоваться пустоты, которые сверху были совершенно не заметны. Могли ли разумные гады спрятать свои драгоценные гнезда там? Могли ли найти способ обмануть чутье бдительных ненавистных Гончих? Затаиться в недрах и терпеливо ждать весь долгий месяц, пока их численность достигнет приемлемых для нападения величин? И могло ли быть такое, что лишь чуткий нос хмеры заметил неладное?!

Белик лишь секунду смотрел на резко побледневшую стаю, которая только что подтвердила его самые худшие опасения, и быстро отвернулся: плохо, как же будет плохо, если Траш не ошиблась. После чего коснулся щеки уставшей подруги, на мгновение прикрыл глаза, молясь про себя, чтобы все это не было правдой, а потом отрывисто поднялся и со всех ног бросился на задний двор.

— Крику-у-ун! Верни мою кольчугу! — вдруг завопил во весь голос пацан. Он ласточкой взлетел на каменные ограждения, вытянулся в струну и уже оттуда нетерпеливо уставился на далекий дверной проем надсадно пыхтящей кузни. — Крикун, Торк тебя возьми! Ты мне нужен, старый ворчун! Немедленно!

Грохот молотов внутри кузни резко оборвался. Оттуда послышался тяжелый топот, громыхание железа, а затем низенькая дверца с размаху распахнулась, открыв взглядам перворожденных приземистую фигуру с умопомрачительным размахом плеч, длинной, опаленной по краям бородой, внушающей уважение грудной клеткой и крайне недовольной физиономией, на которой гневно сверкнули маленькие, налитые кровью глазки.

— Что за придурок смеет орать мне под руку?! — мощным басом взревел кузнец, красноречиво закатывая рукава на могучих ручищах, в которых как-то нехорошо качнулась дымящаяся от жара рукоять огромного молота. — Какому идиоту жить надоело? А ну, покажись!

Эльфы тихо охнули, мигом признав этот дикий рев, который могли издавать лишь одни существа в обитаемых землях — мелкие, сварливые, невероятно сильные и живучие, как сто хмер, вместе взятых. А еще — отвратительно вспыльчивые, взрывоопасные, как готовый к извержению вулкан, и такие же непримиримые. Но, что самое страшное, не любящие пренебрежения к своим малорослым персонам, искренне ненавидящие «бессмертных ушастых дылд» и лучше кого бы то ни было разбирающиеся в вопросах вооружения, во всем том, что касается брони и металлов.

Разгневанный гном поправил засаленный фартук, упер могучие руки в бока и грозно обвел полигон сузившимися глазами, старательно выискивая того безумца, что рискнул оторвать его от работы. Белик ловко спрыгнул на землю и махнул рукой.

— Да я это, Крикун, я. Хорош орать, а то от твоих воплей уши вянут и сами собой в трубочки сворачиваются. Мне кольчуга нужна — та, что из чешуи саламандры. Верни, пожалуйста, дыры потом заклепаешь.

— Тебе зачем? — неожиданно сбавил обороты бородач, но все же подозрительно прищурился и цепко оглядел хрупкую фигурку Гончей.

— Надо кое-что проверить.

— Не дам. Я ее уже расплел.

— Что?! — ахнул Белик. — Когда ты успел?! Я же всего пару часов как отдал!

— Когда надо, тогда и расплел, — неприветливо буркнул Крикун и недовольно покосился на обомлевших от происходящего перворожденных. — А-а-а… значит, привели-таки остроухих? Жаль, что живыми нужны, не то я бы вспомнил молодость…

— Отстань от них. Дай мне хотя бы старую.

— Не дам! — повысил голос бородач. — Нету у меня больше! Все расплел, ясно? А тебе незачем гуда ходить — сами только явились! Тебе еще не один день восстанавливаться придется! И кошкам твоим — тоже! Куда вас только Мастер занес… Дома сиди, понятно?! А в лес грубиянов своих отправь, пусть-ка отрабатывают харчи, не то совсем наглые стали!

Белик с досадой прикусил губу и на секунду замер, лихорадочно размышляя.

— Ладно, — решил он наконец. — Тогда обычную надену. Извини, что потревожил.

— Что-о-о?! Я тебе сейчас как дам — обычную! — почему-то не на шутку взъярился гном. — Я так дам, что потом больше не встанешь!

— Прости, Крикун, — тихо отозвался пацан, отворачиваясь. — Я все равно пойду, потому что, боюсь, этой ночью у нас будут скверные гости.

— Много? — напряженно спросил гном в спину, неожиданно посерьезнев.

— На наши жизни хватит. Траш видела поблизости сразу трех хмер в компании парочки пещерных медведей. Думаю, тебе не надо объяснять, что это значит?

— Дерьмо!

— Ты, как всегда, прав, — спокойно кивнул Белик и, не обращая никакого внимания на застывших в полной оторопи эльфов, скрылся в своем доме.

Крикун некоторое время стоял возле родной кузни, сердито сопя и кусая губы, но затем быстро развернулся и исчез внутри, хлопнув напоследок дверью так, что деревянная створка едва не развалилась, а добротный косяк с жалобным скрипом просел. В недрах горы что-то отчаянно зазвенело, загрохотало, временами перемежаясь с сочной руганью на гномьем и человеческом языках. Затем протяжно скрипнуло, но Таррэн уже не слушал: плюнув на ворчливого представителя подгорного народа, невесть каким образом ужившегося рядом с людьми, с максимальной скоростью двинулся к домику.

— Белик? Что стряслось? — негромко спросил он, остановившись у нужной двери. Машинально порыскал глазами в округе, но ни одной Гончей поблизости не увидел — те словно испарились. Зато пацан внутри шумно возился, изредка бренчал железом и сочно крыл кого-то причудливой смесью мата сразу на четырех языках. Однако при звуках мягкого баритона эльфа настороженно замер. — Белик?

— Надеюсь, что обойдется, — очень напряженно отозвался наконец пацан.

— Собираешься лезть наружу?

— А ты что, хочешь составить компанию? — В голосе Белика прорезалась язвительная насмешка.

— Почему нет?

— Дурак, — бесстрастно констатировал пацан, внезапно распахивая дверь и едва не прищемив темному эльфу нос.

Полностью экипированный, в матово поблескивающей кольчуге из обычных стальных колечек. Увешанный своими любимыми ножами с головы до пяток, невероятно сосредоточенный и немного усталый. Он встал на пороге, уперев руки в бока и явно собираясь от души высказаться об умственных способностях всяких ушастых гордецов. А также об их надоедливой навязчивости, неприкрытой дурости и извечном самодовольстве, от которого его всю жизнь откровенно тошнило. Но наткнулся на предельно серьезное лицо темного эльфа и неожиданно передумал насмехаться.

— Нет, Таррэн. Вам пока нельзя выходить за пределы заставы.

— Все еще не доверяешь?

— Просто вы слишком многого не знаете, но объяснять и учить вас — долго, а навешивать новые узы у меня нет ни времени, ни желания. Это работа Гончих, и вам там совсем не место.

— Но нам все равно скоро придется идти в лес, — возразил Таррэн, внимательно изучая посуровевшего, снова обретшего прямо-таки стальную жесткость пацана.

— У вас будет другая задача.

— Но…

— Не спорь, — сухо велел Белик. — Поверь, вы пока не готовы к походу в Проклятый лес.

— И куда это ты в таком виде пойдешь? — внезапно вмешался в разговор Крикун, чей голос буквально сочился ядом. — Крикс отпугивать? Или пересмешника соблазнять? Может, в догонялки с хмерами поиграть? Ну-ну, думаю, они будут счастливы сожрать твое дохлое тельце! Ага, давай. На пару с этим дурным остроухим, что весь день таскается за тобой по заставе и без конца что-то вынюхивает!

Белик хмуро покосился на рыжебородого ворчуна, который стоял за спиной у эльфа и злорадно скалился, но при этом с откровенной издевкой оглядывал простой кольчужный доспех, что, по его же вине, приходилось сейчас таскать на плечах. Гном немного помолчал, оглядев вооруженного и собранного в дорогу пацана с преувеличенным вниманием, затем снова смерил с головы до ног пренебрежительным взглядом, тихонько фыркнул и, уперев руки в бока, вдруг зло сплюнул:

— Раздевайся!

Белик странно вздернул бровь:

— Что?

— Раздевайся, балда! Я тебя в таком виде никуда не отпущу!

— Ты уверен, Крикун, что сможешь меня остановить?

— Раздевайся, я сказал! — во всю мощь своей широкой глотки рявкнул гном, заставив перворожденных подпрыгнуть от неожиданности и болезненно поморщиться: от этого рева ушам действительно приходилось несладко. Особенно таким чутким, как у них.

— Это что, предложение? — елейным голоском промурлыкал мальчишка, с нескрываемым удовольствием отметив, как бородача от этих слов просто перекосило.

Белик посмотрел так издевательски нежно, что даже у перворожденных немедленно зачесались кулаки, не говоря уж про вспыльчивого гнома, которому только что сделали непристойный намек. Тот уже открыл рот, чтобы срезать наглеца достойной фразой, сжал зубы, опасно побагровел, напрягся… но вдруг вспомнил об ушастых дылдах, уставившихся на него во все глаза, как-то усох, сдулся и снова сплюнул. На этот раз — с искренней неприязнью.

— На! Надевай! — швырнул он пацану увесистый сверток, который дотоле прятал за спиной. — Хотел отдать позже, да придется сейчас. Носи, заноза языкастая! И только попробуй мне испорти!

Белик ловко поймал загадочный сверток, с неподдельным любопытством ощупал его, после чего просиял, расплылся в довольной усмешке, юркнул за дверь и торопливо зашуршал там чем-то.

— Спасибо, Крикун! — донеслось из дома мгновением позже. — Ух ты! Я твой должник! Но когда ж ты… О боги! Ты все-таки сделал!

Гном непримиримо сложил руки на груди и насупился.

— Крикун… Ну, старый ворчун! Ну ты даешь! Всего за месяц — такую красоту! Боги, боги… Нет, ты — просто чудо! — Белик снова ахнул, восторженно замычал и еще яростнее зашуршал. — Честное слово, я тебя обожаю! Ты самый лучший, Крикун! Слышишь?! Самый-самый!

Гном только усмехнулся:

— Не жмет, вредина? Все поместилось? А то я ж на глазок, мог и ошибиться.

— Поместиться-то поместилось, — донесся изнутри странно изменившийся голос. — Но, знаешь, не слишком ли это… вызывающе? Торк! Ты еще и бархатом изнутри подбил?!

— А то. Его на одежу не напялишь, не надейся: слишком тонкая чешуя. Но зато прочная, как у дракона, и гибкая, как не знаю что. А бархат к телу больно хорошо льнет. Так что гордись и проникайся — весь личный запас на тебя извел!

— Он просто изумительный! Честное слово! Но… эй! А где застежки?!

— Сбоку.

— Так ведь тесно!

— Ничего, авось не прищемит, — невозмутимо пожал плечами Крикун. — Надеюсь, за этот месяц у тебя не отросли толстые складки на боках?

— Желаешь в этом убедиться? — вдруг вкрадчиво и как-то неестественно мягко поинтересовался мальчишка. — Помочь с застежками? Подтянуть, где надо? А, Крикун? Рискнешь зайти?

Бородача аж передернуло от такого предложения.

— Я еще не сошел с ума — интересоваться смертными. В особенности — Гончими, у которых есть отвратительная манера — сперва кусаться, а потом разбираться, кого цапнули сдуру. А то и когти выпускать при каждом удобном случае… думаешь, я забыл, как у Адвика в тот раз была морда расцарапана?! Три месяца заживало, пока «нектаром» не капнули! Вся застава ржала как ненормальная! К тому же ты не в моем вкусе, не обольщайся.

— Неужели? — хмыкнул изнутри пацан. — Адвик, между прочим, еще легко отделался: обычно я просто сворачиваю шеи.

— Да надевай быстрее, хмера двуногая! И покажись: хочу глянуть, как село, и угадал ли я… гм… с размером?

Белик послушно открыл дверь и странно посмотрел на ехидно скалящегося гнома. Все в той же куртке, плотных полотняных штанах, вот только прежняя кольчуга куда-то исчезла, а вместо нее из-под высокого ворота выглядывал краешек удивительной, матово поблескивающей бархатной чернотой брони. Тонкая, потрясающе гладкая, слегка шуршащая при движении, она была похожа на легкую змеиную чешую, которая обнимала тело подобно второй коже. Укрывала прочным панцирем, которому не страшен ни огонь, ни когти, ни даже сок тиррта, который, бывало, растворял и металл. Эльфы увидели только краешек кольчуги, старательно скрытой под обычной одеждой, но и этого было вполне достаточно, чтобы тихо охнуть и во все глаза уставиться на кудесника, сумевшего спаять это невиданное чудо в единый доспех. Причем доспех не обычный, а, судя по всему, монолитный, цельный, укрывающий наглого сопляка от шеи до самых пяток! Что же касается макушки, то вон — тонкий капюшон торчит за спиной: накинул сверху, укрыл затылок, и готово — даже саблей его не рассечешь! Ну дела! Где только водятся твари, из шкуры которых можно сотворить подобное совершенство? И главное, каких же они тогда размеров?

Пацан неловко помялся, слегка подпрыгнул, нечаянно показав кончики покрытых такой же чешуей сапог, даже качнулся на пробу, но быстро убедился, что обновка нигде не жмет и не давит. После чего раздвинул губы в мягкой улыбке, натянул кожаные перчатки, тоже расшитые странно мерцающей змеиной кожей, на секунду встретился глазами с внезапно оскалившимся кузнецом и очень тихо сказал:

— Спасибо, Крикун. Ты действительно лучший мастер обитаемых земель.

И вдруг низко поклонился. Крикун аж зажмурился от удовольствия, но почти сразу преувеличенно гневно фыркнул:

— Ты чего в куртке-то? Не боись, бронька от всего укроет! Даже от колючек и клыков хмеры: черный питон, как-никак! Да к тому же самка, готовая к брачному сезону! То есть дико голодная и злая! А еще — защищенная не хуже иного дракона! Так что можешь смело снимать все это и щеголять как есть: точно убережет.

— Да, — странным голосом согласился Белик, методично пристегивая ножны на бедра. — Самка черного питона — это хорошо. Даже не думал, что так здорово получится с чешуей. Только теперь буду благоухать на всю округу, как и она, дрянным эльфийским медом.

— Ну и что? Зато от тебя за сто верст начнут разбегаться все разумные твари!

— Гм… пожалуй, ты прав: все сбегут, поджав хвосты. Одно хорошо: эта тварюга была единственной на ближайшие три дня пути половозрелой особью, а сезон спаривания у них давно прошел. Иначе быть бы мне объектом пристального внимания… м-да…

Крикун неожиданно громко расхохотался, а мальчишка тихо вздохнул:

— Да хватит ржать-то, в самом деле. Я ж ее случайно прибил — на пути попалась, зараза, да пасть не вовремя раззявила. Дура! У меня настроение было тогда поганое, да еще Каррашик отравился какой-то дрянью, вот я и не сдержался — удавил, где поймал. А ты и рад стараться: одел меня, как… Наверняка ведь знал, что получится, старый хрыч! А то и специально сделал, чтобы парни в обморок грохнулись, когда увидели!

— Гы-гы-гы… Конечно! Зато как славно вышло, да?

— Очень, — совсем мрачно отозвался Белик, бережно проводя пальцами по удивительной броне. — Если меня только рассмотрят… Вряд ли даже Гончие устоят: выдержка у них, конечно, потрясающая, но все же не беспредельная. А если кто-то увидит это в полный рост… ох, боюсь, мне придется искать новую стаю.

— Ха-ха-ха! Точно! — надрывался гном, от восторга даже хлопнув себя ладонями по бедрам. — Или им — нового напарничка! Но тебе это не поможет: каждый, кто хоть разок взглянет, сразу сообразит, в чем дело, и ты больше никому не сможешь морочить голову! Особенно… хи-хи… вон тем ушастым, которые все еще не доперли! Кстати, теперь им наверняка понравится, как ты пахнешь!

— Дурак ты бородатый! А еще Страж! — слегка порозовел мальчишка, воровато оглянувшись на эльфов, но те продолжали таращиться на любезничающего гнома с разинутыми ртами.

Впрочем, и неудивительно: гномы издревле славились отвратительным характером, потрясающей неуживчивостью даже друг с другом, склонностью к бесконечному ворчанию, удивительной сварливостью и совершенно невыносимой манерой сперва орать как резаные и только потом путно разговаривать. И то если не прибьют собеседника сгоряча. А этот тип — какой-то неправильный. Мало того что на «бородатого дурака» не взъярился и не выхватил топор, «старого ворчуна» просто не заметил, «хрыча» откровенно проигнорировал, но теперь, кажется, разохотился еще больше. По крайней мере, заржал точно громче. При этом с искренним удовольствием следил за стремительно вытягивающимся лицом пацана, которому, судя по всему, сегодня не только сделал славный подарок, но и изрядно подпортил настроение.

— Крикун, ты чего развеселился? — хмуро поинтересовался Шранк, неожиданно материализуясь возле гогочущего от восторга бородача.

Тот только хрюкнул в ответ и неопределенно махнул рукой, словно удачно осуществил давно задуманную пакость и только теперь воочию убедился, что она оказалась поистине феерической. После чего наконец отвернулся и так, похохатывая, двинулся прочь. А мальчишка снова вздохнул, в последний раз погладил матово блестящие перчатки, а затем обернулся к Гончим и странно прищурился.

Как оказалось, за короткое время они тоже успели экипироваться, как положено. Под свои извечно черные одежды нацепили тонкие, но явно очень прочные кольчуги из какого-то непонятного сплава, поверху опоясались толстыми кожаными ремнями. Навешали на себя столько оружия, сколько могли нести на протяжении суток. Заметно помрачнели, но выглядели готовыми ко всему — наглухо застегнутые, в прочных сапогах на толстой кожаной подошве. Головы укрыли прочными капюшонами из чешуи огненной саламандры. Точно такой же чешуей оказались расшиты их куртки, перчатки и даже голенища сапог. Сверху Гончие их старательно вымазали сажей, лица тоже зачем-то заляпали страшноватыми черными разводами, пальцы надежно спрятали за толстой свиной кожей, а на подбородки повязали треугольные платки из знаменитой эльфийской плащовки, которую не всяким ножом порежешь. При оружии, как всегда. С толстыми тугими мотками веревок на широких плечах. Гончие стояли напротив придирчиво изучающего их Белика, терпеливо ожидая команды, и вопросительно поглядывали на пацана.

— Карраш, ко мне! — наконец сухо позвал Белик, и грозный самец хмеры, бесшумно вынырнув из темноты, с готовностью прильнул к его ногам.

Мальчишка вынул откуда-то кожаную сбрую, сплетенную из множества ремней, сноровисто набросил на шипастую спину и рывком затянул, после чего снял деревянный чехол со своими мечами и умело закрепил на этой сбруе.

Карраш нервно дернулся, пугливо округлив глаза: он хорошо знал, когда хозяин так делал, но сейчас ему это совсем не нравилось.

— Ты остаешься здесь, — ровно велел мальчишка. — Траш и остальные идут со мной, а ты понадобишься Стрижу и Дядько. Слушайся их во всем, ясно? Когда будет нужно, я позову, но до тех пор сидишь на стене и караулишь. Предупредишь людей, если почуешь неладное. Поможешь, если скажут. И будешь сторожить мое «проклятие» до тех пор, пока я не велю его бросить. Ты же знаешь, что больше мне его некому доверить. А теперь, малыш, ступай и будь умницей.

Карраш тихо заскулил, но ослушаться не посмел.

Белик коротко кивнул Гончим, сделал какой-то знак слегка растрепанному парнишке рядом со Шранком, словно подтверждая, что тот действительно идет вместе со всеми, а не ждет в относительной безопасности, как обычно. Затем терпеливо снес щедрый мазок по лицу от одного из блондинов, слегка поморщился от прикосновения теплой сажи, но больше не проронил ни слова. А спустя краткий миг стал одним из них, частью настороженно озирающейся стаи, таким же Диким псом — собранным, внимательным, с цепким взглядом неулыбчивых глаз, суровым, подтянутым и очень опасным. А когда вся стая беззвучно сорвалась с места, молча присоединился к ним, забыв об оставленном доме, брошенной у фонтана флейте, несчастном Карраше, которого оставлял тут; о растерянных эльфах, покинутых чужаках и обо всем остальном. Просто перестал думать, потому что теперь у него появилась совсем другая задача.

Гончие, так и не нарушив гнетущего молчания, неслышно отступили и гигантскими прыжками скрылись в темноте, ведомые глухо урчащей хмерой и ее маленьким побратимом. Всего через пару минут они лихо перемахнули через наружную стену, по пути бросили несколько фраз обеспокоившимся Сторожам, помахали взбежавшему на подмостки воеводе, заставив его глухо выругаться и подать незаметный сигнал остальным. Привычно ухватились за сброшенные расторопными товарищами веревки и моментально исчезли за каменными зубцами. А спустя еще несколько секунд уже неслись во весь опор в сторону Проклятого леса — стремительные, умелые, опытные псы, которые внезапно почуяли добычу.

Застава отреагировала на их уход в своей манере. Бесшумно ощетинилась множеством копий. Наполнилась ровным гулом голосов и тихим бряцанием спешно надеваемых кольчуг, торопливым топотом множества ног, надсадным дыханием встревоженных Стражей, приглушенным звоном оружия и мягким шелестом вытаскиваемых из ножен клинков. Она не взвыла на сотни голосов: «Тревога!» — не разразилась истошными воплями и не зажгла огни. Ничем не выдала себя извечному врагу, что терпеливо дожидался малейшей ошибки и чутко караулил каждый вздох, каждый шаг, подстерегая суровых Стражей, словно хищный зверь на охоте. Напротив, она странно замерла и почти мгновенно погрузилась в кромешную тьму, в которой изредка посверкивали чьи-то расширенные и странно вспыхивающие зрачки. На стенах внезапно стало тесно, да в воздухе повисло напряженное молчание, в котором многие обеспокоенные взгляды провожали уходящих в рейд Гончих. Каждый Страж беззвучно желал им удачи.

Таррэн, глядя с высоты на быстро удаляющиеся фигуры Диких псов, неожиданно нахмурился. А потом его словно толкнул кто: резко переменившись в лице, он приглушенно выругался и тихо проклял свою слепоту. Ведь его раскосые глаза тоже умели хорошо видеть в темноте, однако только сейчас они нашли наконец для ошарашенного этим открытием хозяина ответ на заданный когда-то очень важный вопрос: кто он, загадочный вожак Гончих, о котором умалчивал Урантар? Кто тот ловкач, что удерживал свирепых Диких псов в жестком повиновении и беспрекословном подчинении? Кто сменил на посту Сар’ру еще несколько лет назад и теперь направлял свою стаю в самую гущу Проклятого леса, где им предстояло найти источник беспокойства Траш?

Именно вожак вел их за собой, именно он определял роль каждого, только он решал, когда и куда им идти. И только рядом с ним дюжина Гончих становилась по-настоящему единой. Он всегда шел впереди — самый опытный, умелый, ловкий и быстрый. Самый матерый. Хладнокровный. Умеющий зажимать свои чувства в кулак. Самый умный, хитрый и изворотливый. Невероятно опасный и очень-очень скрытный. Лучший из них, без всякого преувеличения. Мудрый не по годам. Тот, перед кем даже они склоняли непокорные головы.

Темный эльф проследил за вытянувшейся клином стаей, на острие которой мчалась молчаливая хмера, и измученно прикрыл глаза, уже зная и понимая очень многое, если не все. Потому что впереди, бок о бок с Траш, подавая тонкими пальчиками молчаливые команды и умело руководя остальными, упруго бежала хрупкая, маленькая, но такая важная для стаи фигурка: Белик…