ГЛАВА 22

— Карраш! — неожиданно взревел ранее молчавший Адвик. — Где ты есть, скотина наглая?! Живо сюда! Неси Белику железки! И быстро, пока у него есть шанс! Карраш!

Таррэн непроизвольно поежился от этого бешеного рыка, оказавшегося на удивление мощным и каким-то басовитым, будто парнишке было не двадцать с небольшим, а все пятьдесят лет. Причем половину из них он провел где-нибудь в каменоломнях, где все время надо истошно орать, напрягая голосовые связки, а вторую просидел в припортовой таверне, вместе с просоленными и битыми жизнью моряками, как некогда Сова. Но очень скоро эльфу стало не до пустых мыслей, потому что мимо него серой молнией мелькнула странная тень, одним прыжком взмахнула на стену рядом с гневно вопящей Гончей и нерешительно замерла.

— Чего встал?! Живо туда! — гаркнул Адвик, с яростью глядя в несчастные глаза странного существа, покрытого редкой рыжеватой шерстью, из-под которой выглядывали знакомые костяные пластины. Ростом со взрослую хмеру, существо выглядело более чем странно. Чем-то смутно напоминало огромную костяную кошку. Чем-то, напротив, неприятно походило на крысу-переростка. У него была крупная вытянутая морда, в которой причудливым образом смешались черты хмеры и погибшего крысюка; толстые кривые лапы, заканчивающиеся острыми когтями, двойной ряд зубов в распахнутой пасти. Длинный голый хвост, пугливо поджатый между задних лап. Но что самое главное, у существа были огромные, широкие кожистые крылья, сейчас опущенные на спину, где, как и прежде, матово поблескивал знакомый до боли чехол из черного палисандра.

Перворожденные ахнули, признавая и странный чехол Белика, и желтые глаза, которые оставались неизменными даже в этом уродливом теле. А еще — уже виденный когда-то второй (ядовитый!) ряд зубов и острые шипы на пятках, что сейчас растерянно выскакивали из незаметных щелей в лапах, но почти сразу пропадали обратно.

Жутковато изменившийся Карраш виновато съежился, как-то ужался, жалобно запищал, словно дико боялся высоты. И был совершенно не рад своему новому приобретению, которым никогда прежде не пользовался. Но затем взглянул на крохотную фигурку хозяина, что с отчаянием смертника взбирался по толстой шее саламандры, заколебался и…

— Пшел! — зло пнул перепуганного летуна Адвик, и странный зверь, тихо взвыв от ужаса, все-таки не удержался: камнем сорвался со стены и едва не рухнул вниз. — Крыльями работай, дурень! Маши! Маши, кому сказал! Крыса летучая, маши!

Карраш послушно, но неумело расправил крысиные крылья, его немедленно повело, закружило, затем пару раз швырнуло из стороны в сторону. До людей донесся полный ужаса вопль, но затем зверь все-таки сумел найти равновесие, кое-как выровнялся, инстинктивно поджал под себя лапы и, уподобившись пьяной мыши размером со взрослого самца хмеры, неуверенно полетел в сторону внезапно заметавшейся саламандры.

— Ну, слава богам, — облегченно вздохнул Адвик. — Надеюсь, успеет.

Таррэн на мгновение застыл, потому что то, что он увидел, просто в голове не укладывалось! Карраш… гаррканец… хмера со странными повадками, так дико схожими с прежним ненормальным скакуном… потом крылья эти… и они всегда его называли демоном, «изменником», если точнее… которому, чтобы измениться, требовалась кровь того существа, в кого он потом перекинется… Боги, боги, да разве такое бывает?! Разве такие звери еще живут в Серых пределах?! Но нет, ошибки быть не могло: это все время был один и тот же зверь! Вот откуда у него желтые глаза, хотя у настоящей хмеры они должны быть зелеными! Вот почему он от гиен убегал: истинной силы костяных кошек у него просто не было! Вот почему он ядовитый, тогда как у Траш такой особенности нет! Вот почему Белик так носился с ним всю дорогу! И вот почему Урантар так улыбается сейчас! Карраш… все это время рядом с ними был один и тот же Карраш! Изменчивый, коварный, невероятно ловкий демон, умеющий приспосабливаться даже к самым невероятным условиям!

— Это что… мимикр?! — одновременно воскликнули перворожденные, на время позабыв даже стрелять. — Настоящий мимикр?!

— Точно, — рассеянно отозвался Адвик, неотрывно следя за тем, как неуверенно вихляющий в воздухе зверь старательно пытается приблизиться к саламандре. — Их немного осталось. В основном потому, что они ужасно любопытны и, как ни странно для пределов, незлые. Только и толку, что ядовиты да облик могут менять, когда захотят. Конечно, для этого кровь нужна да образец перед глазами, плюс размеры подходящие… но в остальном ограничений практически нет. Кроме двуногих, он может перекидываться во что угодно, но, в отличие от оборотней, головы не теряет и всегда помнит, кто он такой и для чего это делает. Хоть конем, хоть ящерицей… чтоб ему пусто было, ироду зубастому! Разумеется, Карраш просто лепит с чужих тел то, что считает нужным, а в последние годы бегает исключительно в облике хмеры… это ради Траш, если еще не понятно… Но ни ее силы, ни ловкости, ни других способностей не имеет. Только носится быстро да нрав свой дурной демонстрирует, когда не надо. А теперь вот и летать наконец научился.

Таррэн пораженно покачал головой: ну, Белик, ну, малыш, ну и друзья у тебя обнаруживаются! С Траш хотя бы ясно — кровная сестра, подруга, вторая половинка. Но чтобы приручить дикого мимикра, даже вместе с хмерой, усмирить его, держать в ежовых рукавицах и соблюдать некие условия, удобные для них обоих… А ведь какие кульбиты этот нахал выделывал в караване! Но как мимикр мог так спокойно находиться в обществе людей и позволять собой командовать?!

— Давай, малыш, не трусь, совсем немного осталось, — вдруг прошептал Адвик, стискивая кулаки и неотрывно следя за полетом мимикра. — Ты сможешь! Давай же!

Карраш, как услышал, прямо на лету сорвал зубами драгоценные ножны, уверенно размахнулся и, каким-то чудом совладав со своими крыльями, сумел бросить хозяину в руки. Белик благодарно кивнул, ловко поймал тяжелый чехол и, зажав его в зубах, подтянулся к самому уху саламандры. Она вдруг заметалась, заревела раненой хмерой, пару раз даже плюнула огнем, но в Гончих не попала — те успели вовремя отскочить. Зато от души прошлась жарким пламенем по нестройным рядам своих соратников, часть из которых в мгновение ока превратилась в дымящиеся головешки, часть испуганно шарахнулась назад, а остальные заметно занервничали.

Кажется, в этот миг прозрения и понимания собственной уязвимости она даже позабыла про висящие тяжким грузом узы, которые намертво связали ее с остальными тварями. Саламандра больше не обращала на них внимания, потому что угроза ее собственной жизни оказалась очень реальна: стоило только допустить жалкую козявку к шее! И она, как никто сейчас, знала, что очень близка к проигрышу.

Многочисленное воинство, почувствовав неуверенность вожака, тоже растерялось и как-то неуверенно отшатнулось от стен. Те, кто успел взобраться наверх, с несчастным видом начали вдруг озираться по сторонам, будто не представляли себе, каким образом их занесло на такую верхотуру. А главное — зачем?! Те, кто в этот момент пытался разорвать чье-то податливое горло, начали испуганно пятиться. Оставшиеся внизу твари взбудораженно зашевелились, заметались, растерянно завыли, не понимая, что происходит, но вокруг были только странные, незнакомые, чужие морды, чьи-то лапы, хвосты и пластины, от которых становилось дико страшно.

Разношерстная армия, внезапно взвыв на сотни голосов, окончательно смешалась и наконец рванула в разные стороны, давя друг друга, пихаясь, толкаясь, топча и стараясь как можно скорее добраться до спасительных деревьев. Замешкавшихся питонов просто вмяли в землю, жуков старательно огибали, потому что сочащийся из их жвал яд был покрепче «Золотой пыльцы». Богомолов безжалостно разогнали, да они и не особо сопротивлялись. Мелких кошек вынесли на себе, кого-то разорвали в клочья, кого-то оставили погибать под стенами злосчастной крепости, кому-то досталось несколько колючих жал под испуганно поджатые хвосты…

Но тут бешено взревели три оставшиеся хмеры, и паническое бегство приостановилось.

Таррэн с досадой поджал губы: а эти кошечки будут поумнее медведиц. Еще ни разу не приблизились настолько, чтобы он смог достать их стрелами. Держатся вместе, тесной стаей, грамотно прикрывая друг друга и умело скрываясь среди густого переплетения ветвей. Если они сумеют взять узы в свои лапы, заставе придется туго: тварей все еще оставалось немало, с запада снова подтягивается какая-то подозрительная темная туча — слишком быстро, чтобы быть обычной. Плюс выжило много летунов из первой волны, часть ползающих тварей тоже воспрянула духом. Надо что-то делать. Тем более что у Белика скоро начнутся серьезные неприятности.

Он с замиранием сердца следил за сумасшедшими прыжками Гончей, что металась по загривку обезумевшей саламандры подобно дикому коту. Белик скакал, перепрыгивая с пластины на пластину, будто танцевал какой-то странный танец. Временами падал, пропуская над собой шипастый хвост, которым огнедышащая тварь орудовала на удивление ловко, а затем снова вскакивал и мчался вперед, постепенно, шаг за шагом, очень медленно, но все же продвигаясь к вожделенной цели. Если малыш не удержится, если сорвется, попадет под прямой удар или, упаси боги, под струю жидкого огня, вырывающегося из раззявленной пасти с завидным постоянством, никакие маги не спасут, никакая броня не убережет: слишком неравны силы. Но он как заведенный неистово метался из стороны в сторону и упорно шел вперед.

Вот наконец сумел подскочить высоко, чтобы уцепиться за костяные гребни на затылке саламандры. Мигом подтянулся, проворно поджал ноги, избегая чиркнувших под ними хвостовых шипов. Снова подпрыгнул, изгибаясь как настоящая змея и пропуская очередной удар. Опасно покачнулся, пригнулся, едва удерживая хрупкое равновесие и балансируя, словно акробат на канатах. Выругался наверняка, хотя слов с такого расстояния не слыхать. Затем все-таки выхватил оба эльфийских клинка, отчаянным рывком взметнулся на самый верх, в сотый раз уходя от мощного хвоста, и со всего маху загнал свои серебристые молнии точно под крохотное ушное отверстие: сак’раши — чуть правее, с’сирташи — левее.

Оба пылающих клинка вошли в чешую, как нож в масло, и без всяких усилий пропороли неподатливую плоть. Вместе с позвонками, жилами и всем остальным.

Саламандра вздрогнула и как-то странно осела.

— Есть! — восторженно выдохнул Муха, бесцеремонно пихнув темного эльфа локтем. — Он ее достал! Ты видел?! Малыш ее достал!

Белик облегченно перевел дух и прижался всем телом к стремительно краснеющей чешуе. Пользуясь кратким мигом неподвижности ошеломленной внезапной болью саламандры, он начал потихоньку сползать вниз. Медленно и осторожно, боясь поскользнуться. От внезапного рывка могучего тела несильно вздрогнул, изо всех сил вцепился в костяные наросты и прижался, чувствуя, как содрогается под ним громадная ящерица. Затих ненадолго. А саламандра вдруг бешено взревела, завертелась на месте, мигом разбросав в разные стороны уставших Гончих, стряхнула с задней лапы надоедливую хмеру, ошалело потрясла головой, словно пыталась прогнать противных мушек перед глазами. После чего подпрыгнула, взвыла снова и вдруг со всех ног помчалась в сторону примолкшей заставы, будто решила напоследок хотя бы своим телом проломить в ней брешь. Однако, не дойдя всего пары десятков шагов, снова взвыла от ставшей нестерпимой боли в израненной шее, покосилась налитыми кровью глазами на дерзкую козявку, которая снова умудрилась взобраться на самый верх и теперь со всей мочи давила на вошедшие до упора мечи, что причиняли так много неприятностей. Но затем внезапно прищурилась и, нехорошо ощерившись, махнула тяжелым хвостом.

На этот раз — точно: Белик, не успев даже пикнуть, кубарем скатился с залитого кровью загривка и стремительно полетел вниз, грозя насмерть расшибиться о камни. Но упасть на землю саламандра ему не позволила. Извернувшись всем телом, тварь перехватила его прямо в воздухе, цапнула широкой пастью и, уже пошатываясь от слабости, мстительно сомкнула челюсти.

Люди содрогнулись, почти расслышав жуткий хруст, а у Таррэна что-то оборвалось внутри.

Однако саламандра на этом не успокоилась: с трудом держась на ногах, обливаясь кровью, она все-таки сумела заставить наглого смертного пожалеть о своей дерзкой попытке — глубоко вздохнув, разумная ящерица на мгновение замерла, странно захрипела, а затем мощно выдохнула прямо сквозь сомкнутые зубы. За неудачную атаку, за проваленный и такой славный план, который непременно бы увенчался успехом, если бы не эта козявка, за долгий месяц подготовки, за погибших «рядовых», за все неудачи, что только были…

Белик даже не дернулся, когда его со всех сторон охватило горячее пламя. Кажется, он вообще уже не дышал, потому что выжить под чудовищным прессом из могучих челюстей, усеянных к тому же острейшими зубами, было просто невозможно. Он не видел побелевших как полотно лиц боевых товарищей, не услышал горестного вскрика дядьки, не заметил взвывших от ужаса Гончих и яростно поднявшуюся на дыбы Траш… ничего уже не видел. Только слабо дрогнул в гигантской пасти и окончательно обмяк, свесив натруженные руки меж длинных клыков и бессильно уронив голову.

Он не дернулся и тогда, когда бешено взревевшая хмера в гигантском прыжке сумела-таки дотянуться до горла ненавистной твари и с хрустом сомкнуть железные челюсти, заставив саламандру истошно завыть и выплюнуть искореженное тело из пасти. Не почувствовал короткого полета в никуда, не видел стремительно приближающейся земли и, кажется, даже не понял, что за неведомая сила перехватила его снова. Прямо на лету, не дав упасть и разбиться об острые камни. Но сделала это очень бережно, обхватила, обняла и со всей доступной скоростью понесла прочь. Туда, где был долгожданный покой.

Над притихшим полем раздался многоголосый стон.

Откуда-то сверху жалобно закричал Карраш, который с усилием нес свою ношу, но упорно сжимал когтистые лапы. Сбив крылом какую-то крысу и злобно огрызнувшись на прыснувших в стороны мышей, он быстрее молнии понесся домой, неся с собой потерявшего сознание, а скорее всего — погибающего хозяина, которого смог так удачно поймать в воздухе.

Гончие судорожно выдохнули, в подробностях наблюдая за агонией своего вожака, но времени на сожаление не было. Зная, чем заканчивается соприкосновение эльфийского «проклятия» с местной нечистью, они отшатнулись, отпрыгнули и поспешили оставить между собой и издыхающей ящерицей как можно большее расстояние. Белик уже далеко, здесь ничего не изменить и не исправить, о нем теперь есть кому позаботиться, но родовые клинки эльфов сейчас так жахнут, что сметут с земли все, что окажется ближе сотни шагов. Даже их. Поэтому суровые Стражи попятились, не отрывая горящих ненавистью взглядов от корчащейся в судорогах саламандры, до скрипа сжали челюсти и, стараясь не думать о том, жив ли еще их юный вожак, с максимально возможной скоростью кинулись к заставе.

Урантар до боли сжал кулаки, неотрывно следя за племянником, его стаей и верным Каррашем, который, уже едва шевеля крыльями, совершал настоящий подвиг — с трудом волок бездыханного пацана. Он хрипел от натуги и дикой ломоты в слабеющих, не приспособленных к таким нагрузкам крыльях, но все равно упорно летел.

Многочисленные Сторожа нервно сглотнули.

Боги, да там же не осталось ничего живого! За Беликом тянулся такой шлейф огненных искр, что было яснее ясного: это до сих пор горела одежда. Вернее, уже само тело, потому что одежду должно было испепелить почти мгновенно: саламандра не зря считалась самой смертоносной огненной тварью пределов — ее огонь прожигал даже камень!

Таррэн тихо охнул, понимая, что помочь тут не в силах, но был все еще не способен оторвать остановившегося взгляда от плачущего мимикра, что наконец с хрипами перевалился через каменные зубцы и буквально рухнул под ноги воеводы, до последнего закрывая изувеченного хозяина и драгоценного друга широко раскинутыми крыльями. От Белика шел такой жар, что страшно приблизиться, он был покрыт копотью с головы до ног, на плечах и груди до сих пор тлели жалкие обрывки одежды, а все остальное, что позволяло разглядеть широкое крыло, было отвратительно черным и каким-то… резко истончившимся.

— Бел! — простонал неподалеку Литур и со всех ног кинулся к покрытой копотью фигуре. — Да как же ты… Боги, да помогите же…

Он в мгновение ока растолкал молчаливую толпу, начавшую собираться возле неподвижного тела Гончей, упал на колени, ничуть не испугавшись лютого жара. Одним махом сбросил с заживо горящего пацана дымящиеся обрывки и, сдвинув поникшее крыло в сторону, щедро плеснул на дымящийся доспех воду из выхваченной у кого-то фляги. Затем еще и еще. Людей обдало горячим паром, Карраша с хозяином мгновенно заволокло белым дымом и на некоторое время скрыло от любопытных глаз.

В то же мгновение снаружи раздался быстро нарастающий гул, небеса снова потемнели и отчего-то начали скручиваться над хрипло дышащей, но все равно ползущей к заставе саламандрой в тугой смерч. Она все еще была жива, все еще упорно пыталась добраться до ненавистных смертных и, царапая землю когтями, медленно подтягивалась на ослабевших лапах, не замечая, как ярко светятся в широкой ране родовые клинки Л’аэртэ. Вдруг резко похолодало, будто вот-вот должна была разразиться буря, следом подул свирепый ветер, свинцовые тучи распороли первые молнии. Люди с пониманием пригнулись, на какое-то время отвлекшись даже от Белика, а затем и вовсе упали на камень ничком. Потому что раздавшийся сверху оглушительный грохот был таков, что казалось — это небесный купол начал разваливаться на части.

Таррэн, пригнув голову вместе со всеми, невесело улыбнулся: да, малыш знал, что делал, когда всаживал свое «проклятие» в тело ящерицы по самую рукоятку. Он разрубил прочную кожу, дал надежной чешуйчатой броне разойтись, сломал единственную преграду для действия смертоносной магии перворожденных, для которой нужно было, как выяснилось, только одно — коснуться крови. Ради этого он так спешил, ради этого рискнул всем, ради этого так упорно пытался добраться до важнейшего нервного узла — чтобы вонзить туда оба родовых клинка, обездвижить громадную зверюгу, не позволив ей добраться до заставы, и заодно выиграть драгоценное время для магического взрыва. Он не хотел рисковать чужими жизнями. Никогда. Ни разу. А вот своей, похоже, не слишком дорожил.

Эльфы хорошо защищали свое оружие старыми добрыми рунами. Малыш как-то правильно сказал, что защитные узоры наносились на оружие всех перворожденных, но далеко не всегда они были столь мощны, как на родовых клинках наследника темного трона. И сейчас, когда время наконец-то пришло, Таррэн чуть не впервые видел, насколько силен был его погибший брат, сумевший вплести такую страшную магию в свои мечи.

Повинуясь невидимой воле, с неба почти одновременно ударили две ветвистые молнии и мгновенно притянулись к земле. А затем с поразительной точностью вошли в богато изукрашенные рукояти, через них — в умирающее тело саламандры, прошили его насквозь, буквально разорвав пополам, и так же быстро угасли.

Какое-то время земля еще содрогалась от немыслимой мощи разряда, но затем постепенно успокоилась. За ней утих свирепый ветер — так же быстро, как и появился, свинцовые тучи разошлись, будто их никогда не было, в небе перестало угрожающе греметь, над заставой воцарилась неестественная тишина, а слегка оглушенные и потрепанные Гончие смогли наконец взобраться на стены.

— Добейте гадов, — сухо бросил Шранк, спрыгивая рядом с тяжело дышащим Каррашем и отчаявшимся Литуром, что сумел лишь отереть испачканное, чудом не пострадавшее лицо Белика и стянуть с него кольчужный капюшон. — Мы тут сами разберемся.

— Бел… — На руки юноши хлынул водопад густых каштановых волос.

Гончие внезапно посуровели, кинули на новичка пристальный взгляд и властно отодвинули в сторону, сгрудившись вокруг вожака тесным кольцом. Никому не позволили приблизиться, даже на дернувшегося воеводу хмуро рыкнули в десять голосов, а потом осторожно опустились на корточки, бережно отодвигая распластанное крыло Карраша.

Таррэн поджал губы и резко отвернулся, стараясь не думать о том, во что превратился бойкий и языкастый пацан. Он даже отсюда чувствовал запах паленой кожи с мерзким привкусом горелого мяса. Да мальца еще и перекусили пополам. Если он даже каким-то чудом дышит, что маловероятно, то внутренности все равно должны превратиться в настоящую кашу. Наверняка от Белика остался лишь жалкий обгорелый обрубок, который и человеком-то уже назвать нельзя.6e5fcb

Он до крови прикусил губу. Это их вина. Это они не сумели справиться, не сумели защитить. Не успели помочь. Прозевали опасность. Не сделали самого важного.

Давешняя тоска вгрызлась в эльфа с новой силой, заполнила собой все существо, заставляя дышать с немалым усилием, сердце — биться часто и неровно, а руки — непроизвольно сжиматься в кулаки. В груди эльфа что-то противно затрепыхалось и нехорошо заныло, потому что этот дерзкий и отчаянно смелый человечек успел-таки зацепить его за живое. Заставил на многое посмотреть иначе, с чем-то смириться, о чем-то задуматься.

Урантар и псы едва сдерживали горестный крик. Пыталась держаться и Траш, что сейчас упорно тащила сюда чудесные клинки маленького побратима. Карраш же плакал, не стесняясь, уже в голос. Ничего не видели от навернувшихся на глаза слез и Стражи.

Разве не знал Белик, что люди за него любому глотку порвут? Разве забыл, как трепетно к нему относятся? И все же мальчишка совершенно не берег себя, а упорно, раз за разом, лез в самое пекло, словно ему жизнь совсем не в радость!

— В-велимир, удави их, — дрогнувшим голосом попросил воевода, с трудом возвращаясь к еще кипящей схватке. — Я очень тебя прошу: убей столько, сколько сумеешь. За Белика. Пожалуйста. Буду должен.

Маг молча кивнул, но поднять руки и начать сложное заклятие не успел — Таррэн перехватил на полпути, сделав красноречивый знак: я сам. Говорить еще не мог — горло перехватило болезненным спазмом, но зато так посмотрел, что немолодой чародей лишь вздрогнул и невольно втянул голову в плечи. На миг ему отчего-то показалось, что из зеленых глаз эльфа холодно и мертво смотрела сама преисподняя, там вдруг стало красно от бешеного, рвущегося наружу пламени — истинной и действительно страшной силы темного мага, который так долго не желал ее показывать. И эта сила откровенно пугала.

Темный эльф обвел потяжелевшим взглядом разрозненное войско тварей, удерживаемое вблизи стен только усилиями трех оставшихся хмер. На мгновение окаменел от ревущей внутри знакомой ненависти к этому осколку прошлого — Проклятому лесу, посмевшему забрать у него Белика. Затем зло прищурился и вдруг легко вскочил на один из зубцов, больше не желая сдерживаться.

Таррэн нехорошо улыбнулся и наконец позволил себе то, от чего упорно отказывался целых два столетия: признал свою кровь, призвал ее, позволил вести эту партию. Окунулся в нее с головой и мгновенно почувствовал, как с готовностью разливается по жилам, подобно смертельному яду, огненный смерч, способный одним касанием снести целые города. Как огонь наполняет бешенством и неукротимой яростью все его существо. Как пылают пламенем глаза, как сыплются искры со сжатых в кулаки пальцев. И как свиваются внутри тугие кольца невиданной смертными мощи.

Давно он не обращался к своей истинной силе. Целых двести лет терпел и учился жить иначе. Надвое разрубил свою душу, чтобы не оставить настойчивым преследователям ни малейшего знака. Смыл все следы. Разорвал прошлое. Разделил себя на куски, безжалостно изрезал и надежно спрятал ту часть, которую ненавидел с детства. Запретил себе вспоминать. Зарекся будить силу. Запечатал за сотней замков и спрятал так глубоко, как только смог, — под живое сердце, за болью и горечью, оставшейся после добровольного отречения. Давно он не слышал яростного пения этой проклятой крови.

Все последние двести лет он упорно избегал вспоминать о собственном происхождении и о том долге, что тяжким грузом лег ему на плечи.

«Двадцать… их было двадцать, — прикрыл глаза Таррэн, силясь прогнать воспоминания. — Все юные, невинные и совершенно беспомощные. Их было двадцать — молодых смертных девушек, которых я не успел спасти. Не смог перехватить руку брата, не узнал, что творится в священной роще, не сумел его опередить. Их мертвые лица снятся мне в кошмарах, неподвижные лица, похоже, будут преследовать до конца его дней. Безвольно опущенные руки с высеченными прямо на нежной коже рунами изменения без конца возвращаются в воспоминаниях. Погибшие девушки вопрошают: „За что?“ Он не пощадил даже детей, а я… Я не сумел спасти им жизнь…»

Таррэн глухо застонал, когда старательно похороненные воспоминания снова обрушились на него всей своей тяжестью и сделали этот миг по-настоящему невыносимым. Да, он должен был предусмотреть, что это случится, должен был быть готовым. Зная Талларена лучше многих, должен был предвидеть, что он не остановится…

Урантар правильно сказал, что к некоторым вещам невозможно привыкнуть. Как невозможно забыть тот проклятый день, когда ты мог бы спасти сразу двадцать невинных жизней, но, к своему стыду, не успел. А теперь все. Хватит жертв на сегодня. Хватит того, что пострадал мальчишка, который кровью поклялся сохранить Таррэну жизнь. И он сохранил, Торк бы его побрал! Сам ушел, а его все же сберег. Он не нарушил слово, не искал славы, не боялся ничего. Таррэн корил себя тем, что, если бы решился раньше, возможно, все вышло бы по-другому, не так погано, как сейчас. И Гончим не пришлось бы скорбеть над погибшим малышом, которого они не смогли защитить. Никто не смог.

Таррэн рывком сбросил надоевшую кольчугу, сорвал шлем, позволив волосам свободно струиться по плечам, глубоко вздохнул и наконец отпустил то, что так долго носил в себе. Ненависть? О да! Оказывается, не так уж она и страшна. По крайней мере, для того, кто похоронил себя два века назад. Страх? Его никогда и не было: зачем бояться тому, кому смерть на роду написана? Боль? К ней он давно привык. Но боль за другого оказалась сильнее даже ненависти к себе.

Белик…

Таррэн знал, что выглядит ужасно. Знал, что его глаза в этот момент превратились в два бездонных провала, в которых бушует настоящий огонь. Знал, что у него, в отличие от человеческих магов и даже светлых, сейчас не только руки полыхают бешеным пламенем, но и лицо, и тело, и даже волосы, потому что в них тоже мечется лютое пламя ненависти. И точно такой же огонь поднялся сейчас от заставы до самого горизонта, красноречиво показав его истинную силу. Этот огонь мгновенно охватил гигантское поле, победно взревел, напитываясь чужой ненавистью и болью, а теперь полыхал от края до края, отражаясь в глазах темного мага и делая их еще страшнее. Он плясал бешеными языками всего в нескольких шагах от остолбеневших людей, заживо сжигая обнаглевших тварей, но, повинуясь железной воле, не смел тронуть ни одного смертного. И Таррэн знал, что так должно быть. Так было, есть и еще будет через много веков. Это отзывалась сейчас его кровь. Его боль. Его гнев.

Так страшно откликалось наследие Изиара. Так когда-то говорил со своими подданными проклятый владыка. И так он призывал полчища демонов из Нижнего мира — языком силы, языком власти и той самой ненависти. Это случилось здесь, ровно девять тысячелетий назад, но вот время снова пришло, и теперь Таррэн тоже взывает.

Ненависть — вот в чем была мощь Изиара, и Таррэн ненавидел его за это. Почти так же сильно, как и себя сейчас — за то, что в нем этого чувства было ничуть не меньше, чем во владыке прошлого. За то, что Изиар — его давний предок. За то, что они оба прокляты. Но больше всего за то, что Таррэн снова, как и два века назад, не успел ничего изменить. Ненависть… В ней сила и слабость. Это чувство еще живо в сердце темного эльфа, оно жаром течет в его крови. Этот зов еще долго будет эхом гулять по Серым пределам, потому что сегодня Таррэн был невероятно зол. Тварям не будет пощады! Не будет спасения от этого гнева!

Именно ненависть — ключ к истинной силе владыки Изиара. Так, как и говорил когда-то старый хранитель знаний. Именно она — единственный ключ к «Огню жизни», страшнее которого нет магии в этом мире. И именно этот «огонь» призывал сейчас из глубин собственной души темный эльф.

Таррэн открыл неистово пылающие веки и коротко выдохнул, прекрасно зная, что у светлых сейчас весьма неприглядно отвисли челюсти. Что смертные испуганно пятятся назад, спотыкаясь и не смея отвести взгляда от его объятой пламенем фигуры. Творят охранные знаки и страшатся, что этот горящий взгляд хотя бы на миг остановится на них. Но еще сильнее они боятся того, что бешеное пламя все-таки доберется до их тел, ведь сейчас оно стало действительно страшным — ревущим, неистовым, ужасающе мощным. Взвилось выше самых высоких зубцов внезапно осветившейся заставы. Почти до загоревшихся, как в аду, небес.

Он не стал оборачиваться.

Зачем? Не их вина в том, что случилось. Ни тогда, два века назад, ни даже сейчас. Видит бог, не они виноваты в этих смертях. А потому он смотрел лишь вперед — туда, где испуганно вжались в землю три жалкие хмеры, где притихли удерживаемые ими твари, где опасливо приземлялись гигантские ящеры, слегка опоздавшие к первой волне и лишь сейчас пришедшие на обещанный кровавый пир.

Таррэн отчего-то хорошо почувствовал их общий страх и понял, что это был страх перед ним — перед его кровью, его наследием и его проклятием. Перед этим бушующим на поле «Огнем жизни». Теперь они хорошо знали, кто вернулся сюда. Знали, что за сила открывала за ним глаза. Чувствовали его гнев и отчаянно боялись. А вместе с ними, где-то там, впереди, за деревьями, холмами и оврагами, медленно просыпался от тысячелетнего сна Лабиринт. Просыпался неохотно, отвечая на настойчивый и властный зов потомка своего древнего создателя. Просыпался, чтобы встряхнуться, открыть вросшие в землю двери и покорно склониться перед новым повелителем. Хозяином, который снова, как тысячу лет назад, вернулся потребовать свое.

Темный эльф чувствовал это. И наконец-то понимал, почему всего один раз в целую эпоху Проклятый лес ненадолго утихал. Теперь он знал причину, потому что сейчас это коварное, многоликое и многоглавое существо узрело его, своего нового повелителя. Признало наследника Изиара, почуяло его волю и покорно склоняло голову.

Проклятый лес действительно был живым, действительно смертельно ненавидел чужаков, но он так же дико боялся своего истинного создателя и хозяина того ужаса, что прячется в самом сердце его непроходимых дебрей. Он больше не будет противиться, не посмеет ослушаться, он притихнет и больше не станет пытаться уничтожить чужаков. Он будет смирным и послушным, как свирепый пес, внезапно ощутивший на вздыбленном загривке твердую руку хозяина. Он принимал своего вернувшегося повелителя.

Так, как было заповедано почти девять тысячелетий назад…