ЭПИЛОГ

— Ну вот и хорошо, вот и славно, пичужка. Возвращайся давай, нечего тут без дела валяться. — Сквозь липкую, неохотно отпускающую меня тьму, пробивался монотонный бубнящий голос старого Ундо. — У тебя ж вон муж необласканный, прям высох весь, домочадцы опять же все извелись. Конь чахнет, не ест, не пьет, земляк ходит мрачнее тучи. Она лежит тут, молчалива-недвижима уж семь дней! Просыпайся-просыпайся, пичуга!

Веки разлепились с трудом, и, несмотря на полумрак в комнате, глазам вначале было трудно.

— Вот это дело! — одобрительно пробасил пожилой целитель, улыбаясь в свою густую бороду. — Вот это ты молодец!

Я хотела позвать мужа, но горло забыло, что нужно делать для того, чтобы выходили звуки. Бора появился в поле моего зрения сам, как откликаясь на мой мысленный призыв, и я едва сразу не разрыдалась, взглянув в его осунувшееся и смертельно бледное лицо. Но от судорожного вдоха грудь пронзило такой болью, что слезы полились уже по другой причине. Мне вдруг разом привиделось все случившееся на конюшне, но особым ужасом обдало от воспоминания о неспособности нижней части тела двигаться. Запаниковав, я задрыгала ногами под одеялом и, наконец, смогла вскрикнуть, но теперь уже от радости.

— Лепесточек, успокойся! — бросился ко мне Бора, падая на колени перед кроватью и обхватывая в талии, осторожно, но крепко. Надежно. — Все закончилось, и никогда больше я не оплошаю.

— Такие обещания раздавать не слишком ли самонадеянно, — послышалось ехидное замечание главного рунига откуда-то из дальнего угла. — Рад приветствовать вас в сознании, кресса Греймунна.

Я, удивленно моргнув, глянула на Иносласа, он же усмехнулся мне:

— Я не торопился уйти, а вашему супругу было как-то абсолютно не до моей скромной персоны, чтобы выкинуть прочь.

— Не уйдешь сейчас — и я точно это сделаю! — пригрозил предводитель, не поднимая головы от моего живота.

— Ну, раз уже понятно, что умирать моя бывшая подопечная не намерена, то я и правда откланяюсь. Всего доброго, кресса Греймунна. Выздоравливайте поскорее и держите в голове, что я обитаю совсем неподалеку, и в случае чего…

— Не будет никаких случаев! — рыкнул Бора, и несносный руниг убрался, прежде чем я собралась с силами ему ответить.

— Вада? — спросила, опустив ладонь на макушку мужа, и все внутри затрепетало от его живого тепла, от ощущения его волос между пальцами.

Глаза опять помокрели, но каждый резкий вдох напоминал, что срываться в плач не стоит, это совсем-совсем не понравится моим ребрам.

— Уже на ногах и здоров как бык! — ответил предводитель, нежно, словно это была тонкая соломинка, беря мое запястье и подтягивая руку к своим губам.

— Дак и она скорее скорого тоже бегать станет, предводитель! — вмешался Ундо. — Не о чем горевать тут. И это… пойду и я, пожалуй. Посплю чуток внизу у Нарги на кухне, там моим костям ох как тепло. Да и глядишь, старая мне чего вкусненького выделит.

— Спасибо вам, — прошептала я.

— Обязан я тебе до конца жизни, Ундо, — кивнул ему Бора, лишь на мгновение отрываясь от меня взглядом.

— То же мне, нашел чем обязываться… — бурча себе под нос, старый лекарь нас покинул.

— Хочешь есть, пить, обмыться? — торопливо спросил мой анир.

— Пока бы только сесть попрямее, — улыбнулась ему я, — да на тебя посмотреть.

— Я за свою оплошность и взора твоего не заслуживаю, — проворчал Бора, вскакивая, и, осторожно приподняв меня, положил под спину еще пару подушек.

— Да в чем ты оплошал-то? — возмутилась я, пусть и очень тихо. — Я же могла и не пойти на конюшню в то утро, и ничего бы у них не вышло. Или этот бурый монстр мог и через месяц, и через два там однажды меня подстеречь. Это же дело случайности.

— Нет, кабы не праздник да не народу столько почти всю ночь напролет, все сыты-пьяны, то ни за что бы Кего было не пробраться в мой двор незамеченным.

— А кто он такой… был? — Убил ли зверь моего мужа его?

— Был, — твердо кивнул Бора. — Сын он последнего предводителя Свирепых, Оури, которого я два года назад тоже убил, когда он со своей ордой в мои пределы сунулся. Лекуб-то от него и остался. Кего тогда совсем юношей был, испугался да с недобитками обратно убежал, а я пожалел да выслеживать и добивать не взялся. Вот и напрасно. Он, видишь что, окреп, сил набрался, про Рекру вон вызнал и про тебя потом, задурил девке голову брехливыми россказнями про ее мать и моего отца, про родство их по духу супротив нас, мягких к людям и слабых аниров, да убедил отомстить любой ценой. Посулил, что, если выйдет у него Аргаст захапать, он ее своей диалой возьмет. Ну и она с червоточиной оказалась, поддалась алчности и вранью.

— А что за история про твоего отца и ее мать?

— Ты ешь — я рассказываю, — поставил условие супруг, поднося к моему рту чашку с густым бульоном.

Я послушно отхлебнула и, чуть переместившись, успела чмокнуть его большой палец. Посудина заплясала, бульон едва не разлился, Бора глянул с укором, но при этом с облегчением. Вот и правильно, прекращай винить себя, любимый. Вышло все, как вышло — жива и такой оставаться и намерена.

— Я уже говорил тебе, что мой отец принял решение привезти вдов Свирепых в Аргаст, причем он никак это внятно не объяснил даже самым преданным воинам и друзьями. Уже позже стало ясно, что вдова Сакру подпоила его как-то дурманящим разум зельем, заставив воспылать к ней похотью дикой. Отомстить она задумала сразу же: у Свирепых кровная месть — непреложный закон. Так уж вышло, что наша с Ивка мать не была диалой моего отца… столько лет вместе, и всегда вроде у них ладно было… но нет, он все ждал ту самую… Ну да неважно это все. Так вот, как только привез он эту вдову безымянную, то в первую же ночь метку ей и поставил! Ни мы, ни воины его никак в толк не могли взять, что же с ним творится. По всему же видно было: и злобная она, и ненавидит всех вокруг, и отец ей не по сердцу… а он как сам не свой делался все больше. Подозревать всех вокруг начал в не пойми каких грехах, срывался, бояться прямо его народ стал. И чем дальше, тем хуже. До тех пор, пока Нарга однажды ночью не поймала эту самую вдову на творении того зелья — видно, запас у нее кончился. Крик-скандал поднялся, отец ни в какую в дурное верить не хотел, на ближайших друзей преданных бросился, и под весь этот шум та отравительница коварная и убежала. К своим, в земли Свирепых подалась — не терпелось ей похвалиться, что самого предводителя аниров отравила, душу-сердце изгадила. Да лишь на их первых же дозорных нарвалась, так все ее торжество и закончилось. Они только метку моего родителя увидели — и обезумели… — Бора, хмурясь все больше, тряхнул головой. — Сотворили с ней, перед тем как растерзать, такое, о каком ни тебе, никому лучше и не знать, Лепесточек.

— Но если мать Рекры свои же и убили, отчего же она на тебя и меня зло держала?

— Тут такое дело… — вздохнул предводитель. — Отец, когда нашел ее тело, совсем умом тронулся. Выследил да убил каждого, кто ее… А потом и против своих повернулся… Впал в неистовство, решив для себя, что если бы домашние не уличили его диалу в плохих делах да не напугали, она бы не убежала и ничего с ней не случилось. И никаким доводам, что скоро она бы его до смерти бы извела и никогда жить с ним по чести не собиралась, что это зелье ему разум терзает, а не любовь настоящая сердце сушит, не внимал. Моему старшему брату пришлось против него встать… И принять потом на себя обязанности предводителя. А о подробностях той истории болтать никому не велено было. Ушла чужачка и ушла, а старый предводитель устал да в леса отшельником жить подался. Только кто лично всему свидетелем был, тот и знал, а Рекра мала была, и всего ей, само собой, не рассказали. Вот подлый Кего тем и воспользовался. Он ее, оказывается, еще полгода назад перехватил, когда в лес по ягоды девчонки бегали, признал свою, да стал голову дурить, мол, не просто мать ее сгинула, а отец мой сначала метку силком ей поставил да ложиться с собой принуждал, а как не смирилась с этим да к своим подалась, так объявил ее лишенной своей защиты изменницей и охоту на нее объявил. Выследили, мол, ее его воины и он сам, надругались-натешились, как хотели, отчего она и померла.

— Ну какой же мерзавец! — стиснула я кулаки. — Ведь наверняка он ни одного своего обещания ей держать не собирался, использовал глупую!

— Да, конечно, не собирался, да только Рекра и до сих пор в это верить отказывается. Твердит, что любовь у них была, да меня, тебя и всех аниров проклинает.

— Ну и что с ней делать?

— Здесь ей оставаться нельзя, даже если мы с тобой простим, а ей того не надо, то люди не потерпят такую змею рядом, ни предательства, ни смерти Лиски не забудут ей. Пусть уходит, куда вздумается, глядишь, и найдет себе место где-то, дальше ее судьба — не наша забота.

Что же, другого тут не дано, очевидно. Как ни страшно изгнание, но соверши Рекра нечто подобное в Гелиизене, ее долго бы пытали и потом жестоко бы казнили на площади при всем народе.

— Ну и хорошо, что все закончилось, — вздохнула я, чувствуя себя слишком сытой от нескольких глотков бульона и усталой от этого разговора. — А теперь ложись со мной рядом, наин мой, и давай еще поспим.

— Ликоли… — Опять тень вины набежала на черты Бора.

— Тш-ш-ш! — оборвала его я, сползая с подушек и устраиваясь поудобнее. — Нет у меня сил сейчас с тобой спорить, да и не о чем. Сказала же тебе еще на конюшне, что люблю тебя, а значит, никаких обид держать не собираюсь, шарахаться от меня да корить себя не позволю. Сам меня разохотил постель с тобой делить, вот и не смей теперь бегать!

— Да какой тебе постель делить! — фыркнул предводитель, расслабляясь. — Мне дотронуться до тебя страшно.

— А ты со своими страхами борись! Как я.

Будто крадучись, Бора таки взобрался на кровать и прилег рядышком. Мне тут же стало тепло-тепло, уютно, и словно и ломить да тянуть везде перестало.

— Думал, и забыла, что тогда вгорячах сказала, — тихий шепот Бора пробрался сквозь мою растущую сонливость, а его губы едва заметно коснулись виска, тогда как все тело он старался держать на расстоянии, чтобы не придавить меня ненароком нигде.

— Может и вгорячах, но правда же. От нее никуда не денешься, — пробубнила, не открывая глаз, и услышала рваный, взволнованный вдох супруга.

— И не обнять же тебя…

— Еще успеется.

— Люба ты мне, слов не найду, сказать как. — Новый поцелуй согрел душу. — Каждый день живу и голову ломаю, за что же так одарен сверх меры.

— Да уж, я тот еще подарок.

* * *

— Вставай, вставай, Ликоли! — Никогда еще моему мужу не случалось будить меня таким вот образом — тряся и едва ли не крича.

Обычно наши утра томные, жаркие, полные сонных ласк и долгих, неторопливых слияний. Я бы даже испугалась, если бы Бора не улыбался во весь рот и его головокружительной голубизны глаза не сияли.

— Что случилось?

— Вставай же и не разочаруешься! — загадочно подмигнул он мне и, вытащив из-под одеяла, потащил в купальню.

На самом деле, ни один из дней за эти пару месяцев рядом с ним не принес мне разочарования. О ночах-то и говорить не приходится. Наши узы все крепли, мой волшебный полет в наши чувства и не думал прекращаться. Гиса привыкла ко мне и, бывало, сбегая от нянек, ходила за мной хвостом, требуя рассказов о жизни в Гелиизене или баек об Рунаэ, родине моей матери, а иногда и без умолку болтала сама, объясняя большой глупой Греймунне некоторые обыденные даже для анирского ребенка вещи. Единственное, что заставляло меня грустить, — незнание, что там с моим отцом.

Без завтрака, быстро, упрямо не отвечая на мои вопросы, предводитель помог одеться потеплее и повел прочь из спальни. В трапезном зале нас встречала Нарга и, пожелав доброго утра и удачно съездить, сунула Бора явно заранее приготовленный сверток и небольшой кувшинчик с плотно притертой пробкой.

— Мы куда-то едем?

— А как же!

— Ну Бора-а-а! — не выдержав, заканючила я, но все бесполезно.

Прямо у края придомового деревянного помоста стоял сияющий вороными боками Лекуб, запряженный в ту странную штуку — сани. Неподалеку гарцевало с десяток верховых воинов. Бора усадил меня в этот чудной экипаж, завалил по пояс меховыми одеялами и сунул в руки поученное от поварихи.

— По пути поешь, — только и сказал он и присвистнул.

Сани сорвались с места, так что меня вдавило в мягкие подушки за спиной, и дух перехватило. Сразу вспомнилась та, уже кажется, безумно давняя дорога сюда. Домой. Но в этот раз мы, похоже, неслись намного быстрее. Ну еще бы! Мой Лекуб был будто молния, ни одна из спокойных анирских лошадок за ним не поспевала.

Перекусив и запив еще теплым отваром, я держалась, сколько могла, но мое любопытство требовало удовлетворения. Я снова и снова стала приставать к Бора, умоляя поведать, куда же мы так торопимся.

— Ну какая же ты у меня нетерпеливая, Лепесточек! — упрекнул он меня. — Скажу, но обещай, что не выскочишь из саней да не побежишь впереди жеребца.

— Пф-ф! Зачем бы мне это?

— Рано утром мне с границы доставили донесение. Некто кресс Иногарт Эргер Далио настоятельно просит о встрече со мной.

— Папа? — Голос сломался, и вышел какой-то жалкий писк. — Мой папа приехал? Уже? Но как такое возможно?

Всего три дня назад мы с супругом отправили к моему отцу посланников, что должны были сообщить ему, что все со мной в порядке, и сделать предложение приехать в Аргаст. Местные законы гласили, что любой чужак, который попадает в Аргаст, тут же должен навсегда и остаться. Но мы бы могли повидаться на границе, и я надеялась, что мне удалось бы убедить как-то отца оставить родину и службу у правителя и поселиться со мной. Само собой, просить такое у близкого человека было бы эгоистично, но жить в переживаниях за его судьбу тоже тяжело, да и скучала я безумно. В любом случае гонцы тронулись в дорогу лишь три дня назад, а пути только до столицы от границы была вся неделя даже для верхового. Как же тогда мой отец мог быть сейчас на заставе?

— Ну вот, я так и знал, что ты изведешься, пока доедем, — ворчливо заметил супруг. — Надо было и дальше молчать.

И действительно, с этой минуты мне начало казаться, что несущийся вперед Лекуб еле плетется, а поездке конца-краю не будет. Я то и дело вытягивалась, пытаясь высмотреть, что впереди, и Бора бухтел на меня, требуя сесть нормально и закутаться. Наконец мое ожидание завершилось, и только сани остановились, я выскочила из них, крича «Отец!» во все горло, и бросилась к тому самому гостевому дому, где жила и сама. Но предводитель перехватил меня на бегу за талию.

— Погоди уж, жена моя, пусть воины все проверят сначала.

Смирившись, я озиралась и с удивлением обнаружила целых три больших тяжелых грузовых гелиизенских экипажа, стоящих поодаль.

Аниры тяжело затопали по крыльцу, а мое сердце едва не выскакивало в ожидании.

— Греймунна! — От папиного голоса в груди стало тесно, и я взглянула на мужа с мольбой, но он отпустил меня лишь тогда, когда из дома появился сам отец в сопровождении Вада, что сухо кивнул Бора, сообщая, что все в порядке.

Отпущенная, я понеслась как стрела и бросилась в объятия отца, разрыдавшись. Папа обнимал меня, отстранял, вглядывался в лицо, вытирая ладонями мои слезы и забывая про свои, и прижимал опять.

Я бормотала извинения, он тоже, я говорила, что он неважно выглядит, а он — что я просто сияю. Понадобилось много времени для того, чтобы мы хоть немного успокоились. Обняв меня за плечи, отец склонил голову в сторону терпеливо дожидавшегося рядом предводителя и старательно прочистил горло.

— Приветствую вас, онор Бора, — своим обычным «официальным» голосом начал папа. — Позвольте сообщить вам о цели моего приезда, и прошу выслушать меня и проявить благосклонность и сочувствие.

— Здравствуйте и вам, кресс Иногарт, и каким бы ни был повод вашего приезда, мы ему несказанно рады. Что делает счастливой мою жену, то и меня.

Родитель метнул немного растерянный и беспокойный взгляд на меня, затем на предводителя и продолжил:

— Взгляните на эти три экипажа, онор Бора. Там золото, серебро и бесценные камни, в которые я перевел все, что имел. — Я в шоке ахнула. — Я умоляю вас принять все это от меня в качестве откупа за мою единственную дочь и отпустить ее со мной домой.

Яркий солнечный день вдруг помрачнел от того, как потемнел лицом мой супруг.

— Папа! — воскликнула я, но Бора остановил меня жестом, а потом схватил за руку и потянул на себя.

— Правильно ли я понимаю, что вы, кресс Иногарт, явились ко мне ради того, чтобы выкупить Греймунну, словно она какая-то невольница или вещь, которую можно сначала отдать, а потом попросить назад по сходной цене?

— Бора! Отец! — Я освободилась из захвата предводителя и встала между моими самыми любимыми мужчинами. — Никто не станет сейчас ссориться, и никто никого не продаст и не купит! Папа, я никуда не поеду от моего мужа, я люблю его, счастлива с ним. Тут мой дом теперь. Он мой дом!

Отец выглядел не просто пораженным, а сокрушенным, разрушенным.

— Выходит… все зря, — пробормотал он. — Ты потеряна для меня, Греймунна! Никогда не простишь и не позволишь искупить вину.

Бора вдохнул, явно собираясь сказать что-то, но я положила ему на грудь руку, призывая к молчанию.

— Все мои обиды забыты давным-давно, папа! И ничего не зря. Да, я счастлива, невзирая ни на что, но могу быть и еще счастливее, если ты согласишься остаться здесь со мной.

— Но я ведь… — Родитель, не подумав и секунды, с надеждой уставился на предводителя.

— Все что она пожелает, — сдержанно кивнул Бора на его невысказанный вопрос, и плечи моего отца опустились, будто с них свалилась огромная тяжесть.

— Останусь, конечно я останусь, дочь моя! Что за жизнь мне вдалеке от тебя, моего единственного ребенка!

Запрокинув голову, я ликующе рассмеялась в небеса, мысленно вознося молитву. О, Даиг, Пресветлая, добрейшая, любящая, прощающая, благодарю тебя за все! Как же ты ко мне щедра!

 КОНЕЦ