ГЛАВА 30

Проснувшись поздним утром, я первым делом обернулась в покрывало и пошлепала босиком к окну, где начала выглядывать мужа. Павильон уже полностью был готов, накрыт полотняным цветным пологом, слегка припорошенным свежевыпавшим снегом, перед входом установлена огромная жаровня с вертелом, укрепленным на тех самых столбах, что вчера носил Бора, и там сейчас вовсю поджаривалась туша большого животного. Аниры сновали туда-сюда, носили блюда с горами всякой снеди, катили бочонки с питьем, смеялись и переговаривались, выглядя какими-то необыкновенно радостными. Или это мое собственное ликующее настроение заставляло видеть всех вокруг более счастливыми? В любом случае супруга я там так и не рассмотрела, так что порхнула в ванную, к зеркалу и стала рассматривать метку. Ожидала я увидеть нечто багровое и болезненное, как, впрочем, и опухшее лицо с красными глазами вдобавок, но нашла лишь аккуратный овал из красноватых точек, и, тыкая в них пальцем, ничего, кроме все того же приятного покалывания, нескромно отзывающегося в тут же съежившихся сосках и низу живота, не ощутила. Да и кожа моя едва ли не сияла, глаза сверкали, губы были пунцовыми, будто только исцелованными. Закусив нижнюю, я невольно залюбовалась на себя вот такую… счастливую.

— Моя диала, — тихий голос Бора, с отчетливыми блаженными и мурлыкающими нотками заставил вздрогнуть от неожиданности.

Развернувшись, я, не испытывая никакого стеснения из-за своей наготы или неподобающей для аристократки реакции, бросилась к супругу и запрыгнула в его гостеприимно раскрытые объятия, обвиваясь руками и ногами, и принялась целовать его лицо повсюду. Бора отвечал мне, все пытаясь поймать мои хаотично скачущие губы, и смеялся, когда это ему не удавалось.

— Если я теперь тебе диала, то кто ты мне? — спросила, ненадолго прервавшись и с особенным, прежде неизвестным мне удовольствием отмечая, что ярко-голубые глаза предводителя подернулись поволокой желания, а широкая грудь вздымалась тяжело и часто.

О Пресветлая, даже если ты этого мужчину дала мне в наказание за грехи и отказала моей душе в своей благодати навсегда, то все равно благодарю тебя всем своим существом за него, ибо он прекрасен, лучше мечты, щедрее любой фантазии, и он мой!

— Наин. У нас принято называть мужчину, соединенного меткой, наином. Но ты вольна звать меня как угодно.

— На-а-а-и-ин, — протянула я, пробуя звучание. — Мне по вкусу. Но «свет мой» и «любимый» больше подойдет.

— Ликоли… — Бора опустил веки и уткнулся своим лбом в мой, тихо простонав: — Что ж ты такая у меня… как греза прямо.

Много-много наполненных сладостью и горячечной страстью минут спустя, я, щедро обласканная, выкупанная и накормленная легким завтраком, перебирала все платья из сундуков под пристальным, дарящим непрерывное тепло взглядом мужа, что расслабленно развалился полуобнаженным на постели.

— Как думаешь, это подойдет? — спросила я его, приложив к груди наряд цвета самой первой весенней листвы с вышитыми крупными желтыми цветами.

— М-м-м…подойдет, — протянул он, на самом деле снова неотрывно глазея лишь на свою метку на моей шее.

— Ты и про все прошлые так говорил! — вздохнула я.

— Потому что тебе все подойдет. Не обессудь, но все равно я тряпок этих не вижу, одну тебя только, — чуть виновато заглянул мне в глаза Бора.

— Но я же хочу выглядеть красивой для тебя и непременно подобающе случаю, чтобы ты мною гордился!

— Пф-ф! А одежки-то тут при чем? — поднял брови предводитель. — Если я чуть больше тобой гордиться стану, Греймунна, меня того и гляди на части порвет. Ты лучше эти платья и вовсе брось, и надевай все теплое да с мехом, нам ведь, почитай, весь день в шатре провести придется, подарки да пожелания от людей приезжих и местных принимать да угощения и питье предлагать.

— Ты мог бы мне и сразу об этом сказать, — возмутилась я.

— Мог бы, — Бора расплылся в довольной хитроватой улыбке, — но не стал.

— И почему?

— Полюбоваться хотел.

— У нас вся жизнь впереди! Налюбуешься!

Предводитель стремительно поднялся и, подойдя ко мне, отобрал и бросил на постель платье, что я так и прижимала, и окинул медленным, горячим взглядом с головы до ног.

— Нет! — веско уронил он и полез сам доставать мои теплые, им же и подаренные вещи.

* * *

— Ты, видно, жизнь совсем не ценишь, чужак, — послышалось ворчание Вада снизу, когда мы уже спускались по лестнице.

— Пора тебе прекращать звать меня чужаком! — огрызнулся еще невидимый главный руниг. — Я-то теперь, выходит, застрял тут с вами до конца жизни.

— Как-то долго до тебя это доходило, а на вид вроде умный, — парировал седой анир.

— Умный, — резко бросил Инослас, встречаясь со мной наконец глазами, — поэтому понимаю, когда есть возможность разного хода событий, а когда ее уже не остается.

Он воззрился на мою шею, еще хорошо видную в не застегнутом пока вороте шубки, и на миг его лицо исказила гримаса откровенного гнева, но она быстро исчезла без следа, сменяясь разочарованием и какой-то глубокой усталостью. Как у человека, что только что узрел пепелище своего некогда любимого дома.

— Всегда знал, что глупо строить какие-то планы с участием женщин, которым предоставлен хоть какой-то выбор, — пробормотал он, — и вот этому очередное подтверждение.

— И вам доброе утро, кресс Инослас, — легкомысленно фыркнула я, не испытывая ни капли сожаления или вины.

Хотя, может, и стоило бы, ведь действительно, теперь вся задумка накрыть Рекру и ее сообщников разом, скорее всего, пошла прахом.

— Не вижу ничего доброго в том, чтобы лицезреть, как вы лишили себя всех шансов на весьма заманчивое и, вероятно, величественное будущее, пойдя на поводу у своей…

— Прежде чем еще слово произнесешь, воин, поостерегись! — рявкнул Бора, обнимая меня за плечи.

— Да уж, при всем моем уважении, онор Бора, остерегаться мне уж нечего! — поражая меня, руниг уставился на предводителя с ничуть не скрываемой дерзостью. — Терять — тоже, так что желаю высказаться без всякой оглядки.

— Только если моя диала имеет настроение тебя выслушать, мне-то до твоих разочарований дела нет, — хмыкнул Бора. — Ну что, Ликоли, хочешь знать, что все время он в голове держал?

— Не слишком, — покачала я головой.

— А напрасно, кресса Греймунна, — Инослас усмехнулся криво и болезненно, и мне подумалось, что таким открыто демонстрирующим свои эмоции я его никогда не видела. Ни раньше в Гелиизене, ни здесь в Аргасте. — А я ведь хотел для вас так многого, и мне казалось, вы та, кто сможет укрепить свое сердце против всей этой присущей, извините, бабам сентиментальной чуши, и станете моей настоящей спутницей на пути воплощения в жизнь больших амбиций. Вернуться на родину уже не разменной монетой политической игры, а личностью, что оставит за своей спиной целое вражеское государство, повергнутое в междоусобную смуту — разве это не великолепная цель в жизни, ради которой не стоило разбазариваться на чувства, имеющие свойства неизбежно угасать и проходить?

— Не для меня, — отрезала я.

— А жаль, так жаль, — уже совсем без всякого запала произнес Инослас. — Вы, несущая в себе кровь двух правящих семейств, наследница Окнерда Пятого, случись что с его двумя сыновьями… Как легко я мог бы возвысить вас и возвыситься сам, руководствуйся вы исключительно трезвомыслием, а не порывами жадного до удовольствий женского тела и разума. Сколько бы я мог вам дать… Месть, величие и иную, совсем иную степень того же самого удовольствия, что доступна только при наличии безграничной власти.

— Что же, сожалеть о том, что упустила это и разрушила ваши устремления, не собираюсь, — пренебрежительно отмахнулась я.

— Как знать… жизнь длинная, — отбил руниг. — Онор Бора, я закончил и готов понести любое угодное вам наказание за дерзость, наличие злонамеренных планов и вожделение к вашей супруге, отрицать которое больше не вижу смысла.

— Ты вожделел не столько ее саму, женщину в ней, а как раз те свои бесконечные амбиции, что она воплощала самим фактом своего происхождения и в силу обстоятельств. — Слова предводителя падали тяжело, он не скрывал раздражения, но явно настоящей злости не испытывал. — Сегодня я слишком счастлив, чтобы действительно гневаться на тебя, тем более что на самом деле у тебя никогда и не было ни единого шанса победить. Моя душа узнала Греймунну сразу, увидела в ней то, что так и осталось недоступно тебе.

Инослас снова скривился, будто упоминание о душе вызвало у него зубную боль.

— Знаешь, я и вовсе наказывать тебя не стану. Живи себе дальше, но отныне за городьбой. Ходи, ешь, спи, смотри на моих людей вокруг себя, и авось, спустя время, когда проглотишь и пережуешь и свое поражение, и то, как привык обращаться с окружающими, тебе улыбнется настоящее счастье. То самое, что пока ты считаешь бесполезной тщетой.

Бывший главный руниг усмехнулся презрительно, давая понять, какой ересью считает такое о нем предположение, одарил меня последним тяжелым нечитаемым взглядом и неторопливо ушел в сторону коридора на мужскую половину дома.

— Одному в чужой стране нелегко ему придется, — невольно пожалела я, а Бора с Вада почему-то в унисон хохотнули.

— Ему-то? — фыркнул седовласый анир. — Я бы на твоем месте не волновался. С жильем по первости я ему помогу, а в остальном твой бывший опекун везде сумеет пристроиться и без дела не скучать. Не в его это натуре. А мы за ним присмотрим.

— Так что теперь с Рекрой? — спросила у Бора, когда он повел меня к выходу. — Поймать ее сообщников не удастся?

— Не в этот раз, так в другой, — пожал плечами супруг. — Девушку пока заперли, посидит, подумает и, может, захочет сама все поведать. Нет, так отправлю ее с глаз, коли не по нутру ей мое покровительство и защита — пусть ищет другого охранителя и кормильца или подается к Свирепым в земли.

— Прости, все это из-за моей несдержанности, — извинилась я, почувствовав, как греются щеки, потому что ну никак, никак заставить себя по-настоящему раскаиваться не выходило.

— Даже не думай сожалеть! Всегда есть какие-то угрозы, неурядицы, враги с севера, юга — да хоть откуда! Но все это лишь моменты, преходящие обстоятельства, Ликоли. То, что между нами, — вот что важнее всего и постоянно. Да, я предводитель, воин и глава других воинов, но еще и просто человек, мужчина и дошел уже своим умом до того, что для меня, как и для любого, должно быть первым. Любимая и мои дети. Так что это мои обязанности предводителя воруют время у нас с тобой, а не ты отнимаешь его у моих дел.

— Что будет, если я сейчас снова запрыгну на тебя и расцелую? — спросила, косясь на него, не в силах прекратить улыбаться и желая очень-очень сильно как раз того, что сказала. О, Даиг, откуда во мне это бурлящая, бесконечная потребность ласкаться, обниматься, зацеловывать, глаз не сводить, быть ближе некуда? Хотя какая разница, если мне так это нравилось. Все равно что я щедро пригубила игристого вина, да так и хожу в этом состоянии, навеселе да с невесомым телом.

Бора сбился с шага, прочистил горло и ответил сильно огрубевшим голосом:

— Мы совершенно точно сильно опоздаем к началу праздника, и я об этом совсем не пожалею. Ты тоже.

Смеясь, мы вышли из дома и сразу оказались под взглядами уже знакомых аниров и, похоже, первых прибывших гостей, учитывая немного иную манеру в одежде.

— Моя диала! — провозгласил Бора громоподобным голосом, поднимая вверх наши сцепленные руки, немного шокируя меня, и толпа грохнула в ответ поздравлениями и радостными воплями.

Откуда ни возьмись выплыла Нарга и опять смачно расцеловала меня в щеки, бормоча бесконечные «спасибо» и оставляя на моей коже следы своих слез. Потом она так же облобызала и Бора, и дальше к нам стало подходить множество людей, кланяясь мне, приобнимая или просто хлопая по плечу Бора, и мне понадобилось несколько минут, чтобы освоиться в этой массе почти незнакомцев, так искренне — в этом не возникало и тени сомнения — радующихся за нас. Это было ужасно странно, но необыкновенно приятно.

Наконец мы выбрались из потока приветствующих наше соединение и направились во главе шумной процессии к павильону. Следующие часы провели, восседая во главе длинного, ломящегося от яств и напитков стола, пока люди приходили, несли какие-то подарки Бора и произносили, очевидно, ритуальное пожелание мягкой, снежной да спокойной зимушки.

Предводитель их благодарил, желал того же в ответ, приглашал угоститься да испробовать хмельного, что они и делали и, не спеша насытившись-напившись, прощались, уступали место другим, уходя наружу, где уже вовсю звучала веселая музыка и, судя по всему, устроили танцы.

Я тоже причастилась к какому-то пряному сладкому питью, от которого в голове быстро зашумело, и немного поерзывала, изрядно устав от сидения на одном месте, но стойко держалась, понимая, что обязанность предводителя — находиться тут и привечать всех гостей, а значит, мое место рядом с ним, и никак иначе.

Но супруг заметил мое неудобство и вдруг подхватил за талию и потащил на улицу. Там уже пылало несколько костров, вокруг которых плясала и молодежь, и взрослые, и даже неуемная ребятня шныряла между ними. Тут же были еще столы, большие бочонки с кранами, и никто не обращал внимания на посыпавшийся снежок. Я вообще тут была единственным тепло одетым человеком. Красное платье, еще ярче прежних, мелькнуло среди танцующих, и, оторвавшись от руки Друзы, малышка Гиса понеслась к нам, и Бора бухнулся на колени, подхватывая ее одной рукой, пока другой крепко удерживал мою. Сама бывшая пассия предводителя подплыла медленно, высокомерно задрав подбородок и покачивая роскошными бедрами.

— Ну что же, дело, смотрю, решенное, — процедила она с невозмутимым видом, зыркнув на мою, пусть и скрытую сейчас метку. — В таком случае поздравляю, и так тебе и надо, Бора! Прощай, увидимся не скоро, дочь береги.

Развернувшись, она скрылась в толпе, оставив меня пораженно пялиться ей вслед. Предводитель же, подтянул меня к себе, обнимая свободной рукой за талию, и неожиданно закружил нас с дочерью в довольно быстром танце. Малышка зашлась в счастливом смехе, а я же едва не болталась на плече супруга, стараясь поспевать за его темпом. Я во все глаза смотрела на девочку, что, похоже, даже не особенно и расстроилась от ухода матери, потом на Бора.

— Вот так просто? — прошептала у его уха. — Она вот так уйдет и бросит…

Предводитель только кратко поцеловал меня в ответ и снова стал кружить, заставляя хохотать малышку. А я же решила для себя, что, возможно, ничего и не понимаю в детях, но постараюсь сделать так, чтобы Гиса не чувствовала себя покинутой той, кто покидать ребенка не имеет права.

Разве что только так, как моя мама… Ведь если Гиса будет несчастной, это станет причинять боль и Бора.

Еще до самой ночи мы возвращались за стол, обходя выросшую в одном из углов павильона гору всевозможных подарков, и принимали гостей, теперь уже втроем, затем опять выбирались танцевать. Во время одного из таких перерывов Гиса и обвисла, уснув на плече отца, и он осторожно передал ее подошедшей няньке. Я уже и сама сильно устала, но на предложения мужа проводить меня в спальню отвечала отказом, так что к концу действа уже сидела просто привалившись к его мощному плечу щекой, млея от поцелуев в макушку. Когда же поток посетителей все же иссяк, Бора без раздумий подхватил меня на руки и понес с праздника домой. Я обвила его шею, уткнувшись в нее, наслаждаясь легким опьянением, приятной усталостью в мышцах и волшебной легкостью в душе. К сожалению, где-то по пути наверх я уснула и даже тот момент, когда Бора раздевал меня, помнила смутно.

Следующее утро встретило меня ярким, будто тщательно отмытым начисто солнцем, игриво заглядывающим в окно нашей спальни. Бора рядом не нашла, о чем, конечно, пожалела, но немного утешила себя, насладившись его запахом, оставшимся на соседней подушке. Помывшись и торопливо одевшись, поскакала по ступеням вниз, обнаружив при входе в трапезный зал Вада. И вечно хмурый анир неожиданно приветливо улыбнулся мне, являя красивые ямочки на обеих щеках и белоснежные зубы. Мое и без того великолепное настроение от этого улучшилось еще больше.

— Бора? — поинтересовалась я у него.

— Дела, но скоро он к тебе вернется, — с охотой ответил воин.

— А почему не видно Ронра?

— Пришло его время учиться со зверем управляться, — сообщил седовласый так, словно это было замечательной новостью.

Наверное, так и было, и мне стоило привыкать, что это неотъемлемая часть жизни аниров, но пока мысль о том, что и в милом парнишке, к которому как-то сразу прониклась, будет сидеть громадный, когтисто-зубастый зверь, коробила. Как-то его наличие немного не вязалось в моем сознании с образом Ронра.

— Как думаешь, я могу сходить на конюшню? Позавчера я совсем ненадолго забежала к моему дикарю, а вчера и вовсе времени не было. Еще обидится.

— Скажешь тоже, — ухмыльнулся Вада, — он и не заметил, что ты не приходила. Но чего бы не пойти, вокруг все тихо-мирно, предводитель в доме тебе оставаться не велел.

Кухня меня встретила безлюдьем и тишиной. Нарга и помощники наверняка умаялись за время приготовлений и на празднике и отдыхали, так что я самостоятельно отыскала ароматный калач, отхватив себе кусок, остальное хорошенько присолила и вернулась к своему сопровождающему в трапезный зал, жуя по пути.

— И чего не сесть тебе поесть нормально, — ворчливо заметил он, — небось никуда твой зверюга не денется. Куда торопишься?

— Хочу поесть вместе с му… с моим наином. И вернуться хочу побыстрее. Соскучилась.

Я даже моргнула, удивляясь, почему это так легко делюсь личным с этим воином. Открытость аниров — вещь, видимо заразная. Вада одобрительно крякнул и пошел к выходу.

Во дворе тоже ни одной живой души не наблюдалось.

— Долго вчера еще праздновали?

— Угу, — прогудел Вада и покосился в район ворота моей шубки, — чего же не погулять, когда и поводов хватает.

Работников на конюшне не было, хотя лошади громко хрустели пахнущим травами и летом сеном, а значит, позаботиться о них подгулявшие аниры не забыли. Едва за нами закрылась дверь и я сделала несколько шагов, как мой провожатый схватил меня за рукав, останавливая.

— Что? — посмотрела я недоуменно.

Вада молча стал шумно принюхиваться, и я невольно последовала его примеру. Разумеется, ничего, кроме ароматов сена и конского пота, не уловила.

— М? — подняла вопросительно бровь.

— Как-то сладко пахнет, — пробормотал продолжающий сопеть анир, — словно мед тут кто разлил. Не чуешь?

— Нет, — покачала я головой.

— Тут постой, — приказал мой охранник и пошел вдоль ряда стойл, заглядывая сквозь решетки внутрь, под ноги лошадям.

Как только он поравнялся с денником вороного, дверь в него молниеносно распахнулась, нанося сокрушительный удар Вада прямо по лицу, от которого тот отлетел к противоположной стене и врезался в нее с ужасным влажным хрустом. Закричав, я метнулась к нему, но анир запрещающе вскинул руку.

— Прочь отсюда, — рыкнул он, вскочив и плюнув кровью.

Но прежде чем он оказался полностью на ногах, а я успела развернуться, из денника буквально выкатилось огромное бурое чудовище и, схватив анира своей кошмарной пастью за плечо, мотнуло башкой, снова отбрасывая к самой дальней стене в глубине конюшни. Я, заорав о помощи во все горло, рванула к дверям, но они были широкими и неповоротливыми, что задержало меня на ту секунду, которой хватило зверю, чтобы настигнуть меня. Мех шубы страшные клыки пронзили как тонкую бумагу, полоснув меня по коже, но я не успела и прочувствовать эту боль, потому как монстр швырнул и меня прямо на открытую решетчатую калитку денника моего дикаря, и, ударившись со всего маху спиной, я оглохла и ослепла. Но мозги мои не отключились, и не понимать того, что мое тело перегородило проход застоявшемуся норовистому жеребцу, я не могла, а вот что-то сделать с этим и хоть отползти — нет.

Сквозь мучение и хлынувшие от этого потоком слезы я успела лишь заметить, как мимо белоснежной молнией метнулся еще один зверь, скорее всего, успевшего обернуться Вада, и приказала себе двигаться, несмотря ни на что.

У выхода из конюшни сцепились два хищника — бурый и белый, покатились по полу, громоподобно рыча, терзая друг друга и ломая деревянные перегородки. Лошади взбесились, начали метаться, ржать и биться в стойлах. Вороной тоже затопал-засуетился прямо рядом со мной, пока я рвала мышцы, утягивая себя с его дороги. Нижняя половина тела не слушалась, словно отнялась, и я царапала земляной пол, ломая ногти, отползая, пока зверюги бесновались, забрызгивая кровь все вокруг.

— Лекуб, миленький, стой спокойно, — сипя и всхлипывая, взмолилась я, обращаясь к жеребцу, от тяжелой поступи которого так близко дрожала земля. — Хороший мой, дай мне еще секундочку.

Один из сражающихся оглушительно заревел, и конь таки не выдержал, ломанувшись вперед, и каким-то чудом перемахнул через меня, не задев и краем копыта. Он метнулся подальше от поединка, вглубь конюшни, где не было выхода, и теперь метался от стены к стене там, а я с обреченностью и леденящим страхом наблюдала, как бессильно распластался по полу зверь Вада, мех которого стал густо-розовым, а бурая громадина двинулась ко мне.

Он уже нависал надо мной, капая на лицо кровавой пеной с длинных клыков, когда прямо над моей головой просвистели обе задние ноги моего дикаря, впечатав тяжеленные копыта в грудь агрессору и отшвырнув его на несколько метров. Но это не остановило того. Мгновенно оказавшись снова на ногах, он неуклонно пошел обратно. Вытянув надо мной мощную шею в линию, жеребец ощерился на монстра, щелкая зубами, и забил передними копытами за моей спиной, едва не затаптывая.

Бурый замер, склонил голову на бок и вдруг стал стремительно обращаться. Вскоре перед нами стоял обнаженный высоченный молодой мужчина, с темными лохматыми волосами почти до пояса, весь покрытый ранами и следами укусов, но от этого нисколько не менее смертоносный. Черты буквально пронизаны внутренней жестокостью, рот оскален совсем не по-человечески, в карих глазах — безумие и дикость.

— Ты на кого щеришься, тупая скотина! Кого защищать вздумал, тварь! — загрохотал он, и знакомая волна ментальной силы прошлась по моим и без того воющим от боли внутренностям. — Место свое забыл? А ну пошел прочь!

Лекуб протестующе затряс гривой, но стал пятиться, подчиняясь силе, противостоять которой было не в его силах, а ужасный воин приближался.

— И что, убьете беспомощную женщину? — выдавила я, стремясь хоть как-то отсрочить неизбежную гибель, что ясно читалась в глазах незнакомца.

— Я бы тебя сначала поимел, чтобы от трупа мной несло, да на людей у меня не встает и времени нет, — голос его был невнятным, будто говорить было для него не самым привычным занятием.

— И могу я узнать хотя бы за что? За что я умру?

— Ты — никто. Просто тело с его меткой. Не приняла бы метку, еще бы пожила. Забрал бы, и Бора все что угодно по моему приказу сделал бы.

— Ну так забери! — выкрикнула, с угасающей надеждой глянув на закрытые двери конюшни.

Нас ведь должны были услышать? Хоть кто-то? Да, здание на отшибе, далековато от главного дома, и во дворе не было никого. Но умоляю, муж мой, приди за мной! Позволь лишь взглянуть напоследок!

— А к чему ты мне теперь? — Чужак нагнулся надо мной, схватил за грудки и вздернул в воздух, заставив заорать во все горло от боли во всем теле. — По проклятой метке он тебя везде найдет. Не спрячешь. Не нужна. Только убить.

— Но почему? — задыхаясь, прорыдала я, уже ничего не видя перед собой.

— Бора больно. Очень больно. Он не сражается. Слабый. Свирепые придут и победят. Так даже лучше.

В моих ушах зазвенело, сознание помутилось, и мимо него прошло то, как я очутилась опять на полу, со свистом хватая воздух, от недостатка которого мне померещилось повторение недавнего сражения двух зверей — белого и бурого. Но спустя пару вдохов я осознала, что это не видение, и действительно большой белый хищник треплет темного, словно тот был кучей ветхих лохмотьев. Молотя об стены и неуклонно уволакивая все дальше от меня к входному проему, где повисли остатки разнесенных в щепки дверей. С сокрушительной силой белый шваркнул уже бессильно повисшего бурого об пол, от чего содрогнулось все здание, и выкинул наружу, откуда послышались бульканье и предсмертный хрип. Но победитель уже и не смотрел на поверженного противника, он бросился ко мне, издавая жалобные, совсем не вяжущиеся с такой горой мускулов звуки. Я увидела родные, мои любимые, самые прекрасные и невыносимо голубые глаза на израненной морде и зарыдала отчаянно и в голос, намертво вцепляясь руками в короткую пушистую гриву.

— Ты пришел! Пришел! Как же я люблю тебя, Бора! — провыла в мягкий мех, а он издал страдальческий стон.

Прямо в моих судорожных объятиях он стал меняться, и обнял в ответ, но я закричала снова от того, что болело все и всюду.

— Прости-прости-прости меня, Лепесточек, — взмолился Бора. — Вины моей вовек перед тобой не избыть, не сразу понял я, зачем Рекра позвать меня с утра решила. Наблюдала ведь она за тобой, догадалась-узнала, что к Лекубу помчишься первым делом. Хитрая девка вместе с Кего уговорились, что если уж не украсть тебя, так хоть извести.

Вот такая я оказалась для врагов легко предсказуемая.

— За… забери меня домой, — прошелестела последним усилием, прежде чем позволить себе больше не удерживать сознание.