ГЛАВА 29

Остаток дня я провела прямо как настоящая аристократка — бездельничая у окна. Вот только вместо того чтобы вздыхать от скуки и взирать на неизменно унылые виды, я не отрываясь смотрела на своего супруга, продолжившего работу над сооружением огромного павильона вместе с остальными анирами. Хотя точнее уж будет сказать, что сначала я уставилась на него, просто стараясь развеять тяжкое облако сомнений, которым опять умело окружил меня главный руниг.

Следила за движениями мужчины, соединенного со мной брачными узами — пусть и, можно, сказать односторонними — не болтливого, но всегда чудным образом находящего необходимые для моей уверенности и успокоения слова, такие, в чью искренность моя душа верила сразу. Такого сильного, с действительно невообразимой мощью, но способного быть настолько бережным и аккуратным со мной, со всеми, кто ему дорог. Такого завораживающе и смущающе чувственного, страстного и нежного, терпеливо открывающего все эти стороны и во мне самой.

Смотрела и откровенно спрашивала себя: может ли быть это теплое, постоянно растущее чувство во мне чем-то обманным или временным. Есть ли хоть доля правды в нашептываниях Иносласа, утверждающего, что мое желание тянуться к супругу всем существом — лишь эффект новизны и моей наивности, что однажды минует и сменится чем-то подобным, но уже совсем к другому человеку. Но как такое возможно? Час от часу я ощущаю, как моего мужа будто становится все больше во мне, в мыслях, в том, как теплеют ладони, желая его коснуться, как покалывают губы от жажды его поцелуев, как мой слух нуждается в звуке его голоса, убеждающего меня в ценности для него, в стуке его сердца, когда я всего лишь прижимаюсь к его груди, понимая, что защищена… любима. Не понимаю за что, не представляю, как уж так вышло, но ведь любима! Как и мечтала, как мечтает любая женщина — без постижения и выяснений за что. За то, что ты есть, дышишь, живешь, за то, что ты — это ты! Бесхитростные, примитивные желания, о которых потом чаще всего забывают, поддавшись неоспоримым знаниям о реальности, убеждению чужого опыта, своим разочарованиям. Но у меня это есть прямо сейчас, есть, я это знаю так же точно, как если бы любовь Бора была чем-то осязаемым, что я могу взять в руки, прижать к себе, выпить, как воду, пропитываясь ответным, неумолимо нарастающим трепетом. И разве это однажды вдруг достигнет некоего предела, высшей точки, за которой все неизбежно покатится на спад, чтобы однажды действительно истаять, освобождая место для этого упомянутого рунигом пресловутого нового чувства?

Глядела и глядела, и неожиданно поняла, что уже не выискиваю ответов на эту мрачную головоломку, а любуюсь Бора. Ласкаю взглядом и упиваюсь, словно парю над полом, ног не чуя от осознания, что он мой. Что знаю: пахнет так, что в голове мутится, какова на вкус его кожа, как он касается моего тела, а кажется и сердца, как глаз с меня не сводит, позволяя уверовать, что и в самом деле нет мне равных на свете по красоте… И я почему-то должна допустить, что это временно и преходяще? Что такое доступно будет и с кем-то другим, а то и больше? Нет! Я отказываюсь сомневаться, отказываюсь принять неизбежность такого хода вещей, отказываюсь упускать свое счастье сейчас… Счастье — верно! То, что я испытываю рядом с Бора, в его объятиях, просто глядя на него, — это счастье! По крайней мере, я готова признать его таковым, а вот запретить себе в него погружаться все глубже — не готова. Так что все правильно я сказала — пусть катится кресс Инослас к шарааку! Добираться до меня со своими ядовитыми измышлениями ему не позволю.

Бора, как будто уловив мои мысли, вскинул голову, уставившись на меня, маячащую в оконном проеме, и его глаза прищурились, выдавая подавленную улыбку. Ну да, нам же пока не стоит наполнять все окружающее пространство флюидами взаимной радости и тяги, так что и я лишь прикусила краешек нижней губы, давя ответную улыбку.

«Моя Ликоли», — произнес муж одними губами.

«Твоя», — кивнула я ему, кратко прижав ладонь к сердцу, и увидела, как расширилась его обнаженная грудь от мощного резкого вдоха.

Предводитель стремительно отвернулся и, как сухую ветку, подхватил со снега толстенное бревно, чтобы с силой воткнуть его в выкопанную яму. Его мышцы бугрились, его кожа поблескивала от пота, но именно меня накрыло таким сокрушительным порывом жара, что пришлось прижаться лбом к холодному стеклу и вцепиться в подоконник, удерживая себя прямо.

Еще один короткий взгляд от Бора, и его губы прошептали «скоро», как если бы его самого сжигал тот же невидимый пожар, что и меня.

Зимние сумерки налетели стремительно, как если бы небесный свет закрыли крылья огромной птицы, и мне почти ничего стало не разглядеть, кроме крупных мужских силуэтов в отблесках нескольких разведенных внизу костров. Похоже, работы скоро остановят и Бора с воинами явятся в дом, голодные и уставшие. Я почти бегом кинулась в ванную, подкинула дров в топку под купальней и собралась спуститься в трапезный зал, чтобы встретить там мужа. Но, едва распахнув дверь, столкнулась с ним, практически взлетевшим по лестнице с большим блюдом в руках.

— Разве мы не пойдем ужинать с остальными? — спросила, когда Бора, с улыбкой настолько предвкушающей, что она вполне сошла бы за зловещую, приянлся медленно теснить меня обратно в нашу спальню.

— Нет, — только и сказал он, убирая препятствие в виде горы принесенной им пищи в сторону на вытянутой руке.

Предводитель наклонился ко мне, и, ни секунды не колеблясь, я приподнялась на цыпочки, встречая его на полпути. Поцелуй был похож на вспышку рунаэского праздничного цветного огня, тут же ослепившего и захватившего тело и разум. Соприкасались лишь наши ласкающие друг друга рты, чего мне вмиг стало недостаточно, и я, совсем осмелев, скользнула ладонями по колючим щекам супруга, стремясь обхватить его затылок, и выгнулась навстречу, толкаясь своей резко отяжелевшей и занывшей грудью в его широкую и твердую. Но Бора тут же отстранился, издав болезненный стон.

— О чем ты думала, стоя сегодня у окна? — пробормотал он, устанавливая блюдо на ближайший сундук.

— О многом. — Я приблизилась к нему и, чувствуя себя бесшабашно отважной, уткнулась горящим лицом между его лопаток. — Например, о твоем запахе.

— Да уж, пахну я сейчас… — прочистив горло, начал супруг.

— Замечательно, — закончила за него я, — ты пахнешь моим комфортом и желанием, а значит, замечательно.

Большое тело Бора содрогнулось, будто я прижгла его железом, и он застонал, запрокинув голову.

— Ликоли, ты так искушаешь меня… просто невыносимо.

— Это плохо?

— Это лучше всего, но этой ночью нам действительно стоит быть тихими, а еще лучше, наоборот, поссориться во всеуслышание для большей достоверности.

— Я не умею ссориться, — невольно захихикала я и, не удержавшись, все же поцеловала солоноватую терпкую кожу мужа прямо в ложбинке, что создавали его мускулы вдоль позвоночника, получив в награду новый протяжный стон и дрожь. — И я могу быть тихой. Наверное.

О Пресветлая, грешница я уже вся без остатка, раз (подумать только!) уговариваю мужа разделить со мной постель. Умом-то соображаю, что он прав и стоит сделать вид, что не все меж нами гладко, иначе кто же поверит в желание сбежать, но не ум руководит мною, когда внутри все так ноет, ноет да просит той сладости, что способен дать супруг. И никакого терпения, и не помню, что это такое вообще.

— Даже если бы ты и смогла, то я уж точно нет, — покачал головой Бора, разворачиваясь и прижимая на секунду меня к своей груди, но тут же отступая. — Пойду-ка я помоюсь. Охолону.

— Не выйдет, — вздохнув, сообщила я, — я там дров подкинула. Собиралась мыться вместе. Неужто нас и правда услышать могут? Даже оттуда?

— Кто не услышит, тот почует, — выдавил предводитель как сквозь боль. — Но и слух у аниров очень-очень острый.

— Очень? — Он пошел в купальню, а я поплелась следом, несчастная и обделенная. Стоило остановиться, не мучить обоих, так нет же, я прямо заболела необходимостью быть с ним рядом или хотя бы не упускать из поля зрения. Нормально ли это?

— Очень. — Бора помедлил, колеблясь, потом торопливо сбросил штаны и перемахнул через бортик кадушки, расплескав часть содержимого. — Вада слышал, что говорил тебе Инослас. И хоть есть в его словах здравое зерно, но это ничего между нами не меняет, а вот его, злись — не злись, я терпеть после завтрашней ночи больше около тебя не стану. Мало мне, что зверя только и усмиряй, ибо рядом с тобой от него похотью вечно несет, так еще и душу тебе рвет, смуту вносит.

— Не добраться ему до моей души отныне, — гордо вскинулась я. — О том я тоже у окна, на тебя глядючи, думала.

— И что же надумала? — Бора, как нарочно, не смотрел в мою сторону, плеская раз за разом на лицо.

— Что выбираю тебя и быть с тобой счастливой. Выбираю метку не потому, что в том нужда или так для всех лучше, а оттого, что хочу свою жизнь с тобой до конца связать.

— Жена моя… — шумно, с посвистом вдохнул Бора.

— Нет, погоди уж. — Меня как лихорадка какая-то охватила, обнажающая, разгоняющая пульс, уничтожающая сдержанность, развязывающая язык, вкладывающая в разум не просто слова, будто складную, идеальную песню, а дающая знание — все верно, так как надо, бояться и оглядываться не за чем отныне. — Не намерена я наперед загадывать. Может, и ты прав, и Инослас насчет того, что в жизни всякое бывает, но я не желаю допускать в свои помыслы такого. Я тебе себя вверяю всю, без остатка не по долгу законной жены, а ради собственного женского счастья, которое дашь ты, верю всем существом. Даешь уже сейчас, и дальше так и будет! Я выбираю верить в нас навсегда.

Бора замер, согнувшись, с ладонями, закрывающими лицо, а потом вдруг закачался вперед-назад, и низкий, пронзающий меня насквозь рык разлился по влажному помещению.

— Да и гори оно все! Время — не время, мне уж все одно! — рявкнул он, выпрямляясь и ударяя кулаками по поверхности, рождая сотни брызг. Выражение его лица было по-настоящему диким, верхняя губа дергалась, глаза полыхали неистово. — Моей станешь, Ликоли. Сейчас. Безвозвратно.

Бора в мгновение ока оказался стоящим прямо передо мной, мокрый, огромный, бурно дышащий, глядящий одновременно предельно пристально на меня и в то же время немного рассеянно в свое сознание. Не страх, а лишь его бледное подобие скользнуло где-то на задворках разума и рассеялось, как пугливый призрак в первом же луче небесного светила. Я сама нетерпеливо протянула руки к мужу, прося взять с собой туда, где нас уже ничто не будет разделять. Да, я так надеюсь, что это и будет моей наградой.

— Ты не будешь сожалеть, клянусь жизнью… — подхватывая меня, сдавленно проворчал он. — Не будешь никогда.

— Я знаю… верю, — торопливо ответила я, зачем-то без остановки кивая и оглаживая на ходу его лицо.

Супруг поставил меня на ноги на край постели и принялся раздевать. Промокшая от его близости ткань была неподатливой, усилия у него выходили неловкими, но мою попытку помочь предводитель отверг. Меня все так же странным образом лихорадило, делая такой чувствительной, что его прикосновения даже сквозь материал заставляли вздрагивать и бесконечно томиться, как если бы время замедлилось, только чтобы помучить меня. Нас обоих. В сжигающем нетерпении я тянулась к губам Бора снова и снова, но получала лишь краткие поцелуи, что не утоляли жажды и не утешали, лишь распаляли.

Когда я очутилась обнаженной по пояс, затрясло и самого Бора. Он уткнулся лицом между моих грудей, нежно, но настойчиво обхватив их ладонями и немного сдвинув. Начал тереться, часто вдыхая, водить открытым ртом, оставляя влажные дорожки, дразня соски щетиной и оглаживаниями языка, а мне только и оставалось, что накрепко вцепиться в его плечи, ибо ноги так и норовили предать и подогнуться, а из горла рвалось хриплое хныканье.

— Бора-а-а… — взмолилась я, когда стоять стало уж совсем невмоготу.

Мой анир вскинул голову, одарил меня совершенно одурманенным взглядом и разом сдернул всю одежду вниз. Обхватил за талию и аккуратно, как нечто способное разбиться на осколки от неловкого движения, уложил в центр нашей постели.

Томительное ожидание, наблюдение за ним, его ласки уже так разожгли меня, что спина сама собой выгнулась, едва коснувшись покрывал, а бедра без всякого стыда приглашающе распахнулись. Я так сильно, так глубоко хочу его в себе, не только в теле, что до него не ведало, что такое истинная сладость, но и в сердце, где он сумел зажечь одаривающий все нарастающим теплом и бесконечным уютом огонь. Желаю его там полного воцарения, моей ему всепоглощающей принадлежности, скрепления незримых, возникших так стремительно и выросших до непостижимых умом размеров нерушимых уз.

Но супруг не внял моему откровенному приглашению, вытянулся рядом, повернув меня к себе, и стал целовать. Сначала легкими прикосновениями рта, скорее, обещаниями настоящей неги, то внезапно жадно, сжимая пятерней затылок, помогая устоять под его напором и не позволяя ускользнуть от него, то снова лишь касаниями, краткими искушающими пощипываниями губ. Волна за волной: то люто, сжигающе, так, что я кричать была готова в его рот, а может, и кричала, цеплялась, наверняка царапая до крови в тщетных усилиях притянуть ближе, обвивалась, сама терлась о тугую твердость между нашими животами; то опять мягко, трепетно, как сладкий бальзам проливая на мои распухшие истерзанные уста, от чего из глаз вдруг начинали катиться слезы.

Это все длилось и длилось, вверх-вниз, жарко-прохладно, близко-близко и откат назад, и не важно, сколько раз я начинала молить дать мне больше, Бора оставался непреклонен. Удерживал одну руку в моих волосах, второй прижимал к месту на талии и лишь поглаживал кончиками пальцев, но дальше выворачивающих мне душу лобызаний не шел.

В какой-то момент показалось: я обратилась в тонкостенный сосуд, звенящий на высокой ноте, в одном вдохе от того, чтобы разлететься на части от распирающей изнутри необходимости быть заполненной. Это было и изнеможение, и смирение, и голод, и жажда, и мука, и блаженство, потребность впитать в себя, для описания величины которой не находилось слов и образов, не сейчас уж точно. Я как выгорела на поверхности, но удивительным образом под слоем пепла неожиданно нашлось нечто новое, что заполыхало еще жарче, полнее, захватывая те глубины, о коих прежде и не ведала.

А Бора словно именно этого и дожидался.

— Пора, Ликоли, — прохрипел он мне, но смысл этих двух слов почти не дошел до меня. — Не бойся, боли не будет.

Я не боялась, да и не способна была на это. Моей кожи, мышц, костей будто и не существовало вовсе, тело исчезло, не прекращая при этом сгорать в немыслимой нужде, в жалобах на мучительную пустоту. Разум тоже одновременно и парил у той невидимой границы, за которой либо высшее наслаждение, либо полное опустошение, и тонул, увязал в густой сладости предвкушения невозможной силы.

Кажется, Бора повернул меня к себе спиной, раз за разом прося не бояться, но до сознания дошла лишь потеря контакта с его губами, от чего слезы из опухших уже глаз полились еще щедрее.

Кажется, вся постель под нами содрогнулась, как и сам воздух в комнате задрожал, оповещая о явлении природной магии.

Кажется, я услышала глухое, почти не доступное слуху протяжное рычание, что, однако, отозвалось во мне, словно была колоколом, в который с силой ударили.

Кажется, сжимающая мою талию сильная рука превратилась в мощную пушистую лапу, что подгребла меня ближе, давая почувствовать настоящую усмиренную стихию, что приникла позади. Ничего из всего этого я не осознавала достоверно, даже не поручилась бы, что так и было.

Единственное, что было отчетливо, — вспышка, молния, сокрушительный всполох, пронзивший изгиб шеи и плеча и тут же прыснувший сотнями искр повсюду, и вслед за ним взлет к такой эйфории, что я кричала и кричала, пока воздух в легких не иссяк. Но и после первого прилива в меня все лилось и лилось жгучее, сокрушительное наслаждение, изгоняя ощущение недавней тоскливой пустоты без малейшего следа. И откуда-то я знала, что это навсегда.

Наступившая после тишина была какой-то безграничной, покой абсолютным, радость безмятежной и всепоглощающей, не требующей открытых улыбок, слов, хоть какого-то внешнего выражения. Очевидно, я ненадолго впала в забытье, обессиленная и переполненная, и очнулась только от нежных поглаживаний по лицу и шее.

— Лепесточек мой бесценный, все ли с тобой хорошо? — Похоже, супруг звал меня не в первый раз. — Как ты себя чувствуешь?

Я попыталась ответить, но рот и горло пересохли, так что издала только какой-то скрип. Бора соскочил с постели, метнулся к блюду, забытому на сундуке, принес оттуда большую кружку и, приподняв мне голову, напоил. Глотая прохладный отвар, я невольно прислушалась к себе, ища что-то… новое, чего не было раньше, но поиски не увенчались успехом. Ничего, кроме все того же ощущения легкости, тихого ликования и умиротворения, и они наполняли до краев, не оставляя больше места ни для чего другого.

— Со мной все хорошо, — ответила и невольно прикоснулась к месту метки, ощутив едва заметное покалывание. — А должно что-то сильно измениться?

— Для меня это впервые, — Бора неотрывно проследил за моими пальцами, скользящими по печати принадлежности ему, ноздри его заплясали, кадык дернулся, а веки отяжелели, чуть прикрывая засверкавшие жаром глаза, — и повторять я, как там жизнь ни пойдет, больше не намерен. Но, насколько знаю, если все меж нами правильно, то ничего особенного ты и не почувствуешь.

— Но я чувствую! — возразила, и супруг тут же напрягся, уставившись на меня пристальным, выискивающим дурное взглядом, но я, успокаивая, провела по нахмурившемуся лбу ладонью. — Чувствую счастье. Это так необыкновенно! Ни метаний, ни сомнений, ни боли, ни сожалений, ни потребности в чем-то сверх того, что уже есть. Это замечательно! Последний раз я такое разве что в детстве испытывала, когда жизнь впереди кажется дорогой к этому самому счастью, прямой, легкой, и в то, что она может привести совсем не туда, не веришь в силу возраста.

— Греймунна… — с облегченным вздохом Бора переместил меня по кровати и, согнувшись, уткнулся лицом мне в колени. — Как же ты люба мне… Вся до капельки, до взора, до словечка… Все в тебе…

— Я… — Слова застряли в горле, которое сжалось, а уголки и без того опухших глаз опять повлажнели.

— Не говори ничего, не нужно это, — пробормотал Бора, потираясь щеками и подбородком о мои бедра, пока его разлохмаченная макушка щекотала кожу живота. — Слов мне никаких не нужно от тебя, и так уж одарила — щедрее и желать грешно.

— Бора! — Я запустила руки в его волосы и чуть потянула, заставляя подняться и посмотреть на меня. — Наверное, сейчас говорить уже немного поздно, но я никогда-никогда не мечтала довольствоваться в отношениях с моим будущим избранником какой-то частью. Хотела от него и уважения и заботы, и страсти и любви, пусть и понимала, что когда дойдет до брака, то в лучшем случае я получу лишь уважение.

Скорее всего, глупая надежда на все целиком и толкнула меня на побег с Алмером.

— Мне это необходимо, потому что и сама я нуждаюсь в том, чтобы отдавать все это моему мужчине. Хочу отдавать все и брать не меньше, понимаешь? Назови меня наивной или эгоистичной, но отныне забираю тебя всего себе, но и отдаю себя и все, что есть во мне, в том числе и жажду любить. Я уже влюблена в тебя, влюблена до головокружения.

В этот момент мой живот забурчал непристойно громко, разрушая всю романтику, и, не сдержавшись, мы с Бора взорвались смехом, а потом одновременно, без единого слова ринулись навстречу за поцелуем.

Предводитель принес блюдо со всевозможными закусками, очень вкусными, несмотря на то, что они уже давно остыли, и кормил меня, рассказывая о каждой, потом, перебравшись к нему на колени, кормила его уже я. Очень поздний ужин стремительно перерос в чувственную игру, и мой анир молниеносно убрал блюдо и кружку на пол, чтобы наброситься на меня уже с совсем иными, подгоняемыми его плотским голодом ласками. Мое тело отвечало неистовым, но послушным каждому касанию мужа жаром, словно он был заклинателем огня, а я его ручным пламенем. Никаких мучений и сдержанности, Бора довел меня до яростного полыхания в считанные минуты, а потом еще долго-долго брал почти свирепо, упиваясь, до дна выпивая и одаривая ослепляющим наслаждением в благодарность.

Засыпали мы, когда за окном уже стало сереть, а вскоре меня разбудило движение рядом, и я приоткрыла, хоть и с трудом, один глаз.

— Тш-ш-ш! — поцеловал меня в лоб супруг. — Спи еще, Ликоли, я уйду ненадолго. Нужно кое-что еще к празднику готовить закончить, а то вчера мне не до того было, ноги к тебе так и несли.

— Бора, — сонно пробормотала я в его широкую спину, — а ты мне расскажешь все про Рекру и чем кончится?

Предводитель замер и со вздохом покосился на меня через плечо.

— Мало чести да радости такое мне будет рассказывать, но и таиться от тебя не стану. Скажешь, что правда надо — все поведаю.

— Хорошо, — сопротивляться сну не было больше сил, и я повалилась обратно, тут же выпадая в мир грез.