ГЛАВА 9

— Итак, веселье начинается, кресса Греймунна, — еле слышно пробубнил под нос Инослас, и мне даже почудился отзвук чего-то напоминающего тоску в его вечно насмешливом тоне.

— Я не жду никакого веселья, — не смолчала я, а Бора на мгновение нахмурился, продолжая пристально смотреть мне в лицо, и пошел навстречу.

— Ликоли, — произнес он и шумно вдохнул, останавливаясь напротив, поднял руку, как будто собирался схватить прядь моих волос.

— Вам стоило дождаться меня внутри, — растерявшись от будоражащей насыщенности его взора, пролепетала я. — Тебе.

— Я и так ждал долго! — ворчливо ответил предводитель аниров, отдергивая кисть. — Но если для тебя так уж важны все эти условности…

Развернувшись на пятках, он стремительно зашагал в сторону большого бревенчатого дома, скорее всего, одной из казарм. Здесь я и выйду снова замуж? На секунду попыталась зачем-то вспомнить, как выглядел тот храм Даиг, в котором я стала женой Алмера, но не смогла восстановить в памяти ни одной особенности. Ведь фасады всех домов Пресветлой созданы одинаковыми, как и внутреннее их убранство.

Инослас сжал мой локоть, понукая идти вперед, а меня неожиданно натурально затрясло, и каждый следующий шаг давался сложнее предыдущего. Как если бы я шла туда, откуда обратного пути не будет никогда.

Внутри большое помещение оказалось пустым и явно идеально вымытым совсем недавно. Стекла окон так оттерты, что даже невидимы, доски пола и стены сияли золотистым оттенком, будто дерево было новым, и даже пахло влагой, мылом, чистотой, а вовсе не мужским потом… или чем там должно разить в казарме.

Посреди пустого пространства установили переносной алтарь Пресветлой, к потолку подвесили ее парящую и осеняющую всех покровительственным жестом резную фигуру. Над столиком, что поставили рядом со священным камнем, хлопотал Носитель света Дооно, низкорослый щуплый мужчина неопределенного возраста, он разжигал церемониальные курительницы. Покрытый священными рунами кувшин, сверкающий золотыми боками, из того же металла печати с шипами для нанесения ритуальных проколов, раскрытая массивная алтарная книга с лежащим между страницами, усыпанным драгоценными камнями пером — все это уже было приготовлено и выглядело так знакомо и в тоже время абсолютно по-иному. В залах храмов не было окон, лишь светильники, запах благовоний намертво въелся в стены. Здесь же гулял свежий ветерок из распахнутой настежь двери, а прямо на алтарь и все предметы культа лег большой прямоугольник солнечного света, меняя неуловимо их цвета. Так странно.

Онор Бора стоял перед жрецом, широко расставив свои длинные ноги, словно пол мог под ним в любую секунду закачаться и он нуждался в дополнительной устойчивости. Инослас повел меня навстречу ему, но смотреть прямо на будущего супруга и не выдать сотрясающую меня дрожь больше не было сил, поэтому дальше шла опустив глаза на доски пола.

Едва вошли мы, следом потянулись и кресса Конгинда с незнакомым мне грузным крессом, который и был, судя по всему, вторым свидетелем, а потом по дереву гулко застучали подошвы обуви десятков аниров, что быстро и без суеты стали выстраиваться вдоль обеих стен и уставились на нас с любопытством и нетерпением.

Главный руниг расположился за моим левым плечом и негромко, но с намеком покашлял. Носитель света Дооно разве что не подпрыгнул, встрепенувшись, и начал церемонию. Вот только, очевидно, решил он провести ее максимально полный и длинный вариант, потому как минуты шли, а он все вышагивал туда-сюда, окуривая все и всех и вознося бесконечные молитвы с подробнейшим упоминанием всех имен Пресветлой и ее благодеяний для собственных детей.

Бора застыл неподвижно, с каменным лицом и, казалось, вообще отсутствовал мыслями, обратившись в истукана, а вот мои силы стали быстро ускользать, и вскоре в голове поселился звон, а перед глазами замелькали черные снежинки, и жутко хотелось чихнуть.

Жрец все не унимался, войдя, видимо, в религиозный раж, голос его становился все громче, взгляд одержимей, вознесению похвал Даиг не видно было конца. Такое чувство, что Дооно, узрев перед собой такое количество иноверцев, совершенно позабыл, зачем мы здесь собрались, и решил излить на них все возможные восхваления нашей богини и упомянуть о каждом ее благодеянии в надежде убедить хоть кого-то обратиться в истинную веру.

На аниров его рвение не оказывало никакого действия, все они, подобно своему предводителю, стояли изваяниями с бесконечным запасом терпения, а вот я начала размышлять, сколько же пройдет времени, прежде чем просто рухну здесь под звук хорошо поставленного голоса жреца.

Новое покашливание Иносласа прозвучало из-за моей спины, но Дооно так увлекся, что сразу и не заметил, и руниг повторил свой предупреждающий маневр еще раз и громче, что возымело, наконец, отрезвляющее действие.

— Кресса Греймунна, ваши ладони, — пробормотал внезапно смутившийся жрец, даже пропустив то место, где он должен был меня спросить о согласии вверить себя без остатка будущему супругу. А и верно, чего спрашивать?

Я положила руки на алтарь, ощутив его холодный, пористый, способный жадно впитывать камень тыльной стороной кистей и закусила губу, готовясь к боли. Дооно сноровистым движением хлопнул колючей стороной женской печати, оставляя на моей коже десятки мелких проколов, что быстро наполнились кровью, и вот тогда Бора впервые за все церемонию дернулся и подался вперед, как будто был готов перемахнуть алтарный камень и сделать нечто нехорошее.

— В… Ва… Вашу левую руку, онор Бора, — заикаясь, попросил Носитель света, опять пренебрегая всей процедурой. С перепугу однозначно, но кто бы не испугался такого великана, нависшего над тобой с бесконечно мрачным видом?

— Почему ты пустил кровь моей невесте с обеих рук, а у меня просишь лишь одну? — с подозрением прогрохотал анир, подставляя ладонь.

— По… потому что это жена обязана отдать мужу себя целиком и полностью, без остатка, — ответил Дооно, запинаясь — служить ему всем своим существом и, как принято говорить, обеими руками, а у мужчины ей отдана лишь левая рука, ибо не женщина у него должна быть на первом месте. Женщина не равна мужчине.

Со стороны аниров послышалось какое-то волнение и даже насмешливое и неодобрительное фырканье.

— Мужу, у которого жена не на первом месте, действительно будет чем занять свою правую руку и частенько, — с ухмылкой произнес мой почти супруг, и смешков среди его воинов стало больше, а он решительно положил на алтарь и правую руку. — Я не пролью на этом камне меньше крови, чем моя невеста, жрец, и обе мои руки будут принадлежать ей так же, как ее мне. Заботиться, защищать и оберегать нельзя наполовину, как и любить. Коли!

На миг показалось, что Носитель света сейчас воспротивится: он задышал шумно и с посвистом, стиснул зубы и пошел весь красными пятнами, но новое покашливание кресса Иносласа решило ситуацию с его протестом.

— Покройте руки вашей супруги своими, онор Бора, — скрипуче, как через силу, приказал жрец и взялся поливать наши соединенные конечности «благословляющей слезой Даиг» из кувшина, смывая общую кровь и отдавая ее с легкостью впитывающему алтарному камню.

В этот момент сверху заскрипело, Бора схватил мои ладони своими, не накрывая уже, а словно собираясь рвануть на себя, спасая от возможной угрозы и, вскинув головы, мы увидели — подвешенная под потолком резная фигура богини вдруг сильно закачалась, как под порывами мощного ветра и тень от осеняющей благодатью протянутой десницы множество раз пробежала по нашим сомкнутым в тесном пожатии рукам.

— Пресветлая не оставила все без ответа! — со злорадным торжеством прошипела позади кресса Конгинда, и Дооно закивал, тоже явно желая высказаться, но их перекрыл вкрадчивый, но подавляющий голос главного рунига.

— Безусловно не оставила! Благословила молодых на многие лета и обильное потомство! — произнес он, и готовых оспорить это не нашлось.

— Это уже конец или есть еще что-то? — с нетерпением спросил онор Бора, вроде бы и не замечая, случайно или нарочно, только что произошедшего между моими соотечественниками, но с подозрением косясь наверх и не отпуская меня.

— Остались мелочи, — кивнул Инослас, как будто именно он был главным распорядителем всей церемонии, определяющим ее ход, что, впрочем, было правдой, по сути. — Уважаемый Дооно, записи, пожалуйста, а дорогие свидетели — извольте их подтвердить.

Я шевельнула кистью, пытаясь освободиться из властного захвата предводителя аниров, но он не отпустил, наоборот, подтянул ближе и наклонился к моему лицу.

— Жена, — произнес он, пристально глядя мне в глаза и повторил, будто слово показалось ему слишком вкусным, чтобы удовлетвориться одним разом. — Жена.

Бора продолжал всматриваться в меня, словно ждал чего-то, каких-то изменений, а меня тряхнуло еще раз, чего он не мог не заметить, и внутри вдруг все стихло. Может, запас моей нервной силы исчерпался или затаился в преддверии нового испытания?

Внезапно вокруг началось какое-то движение: аниры загомонили, поздравляя своего предводителя, но далеко не все, и не слишком уж это напоминало ликование, скорее уж радость от того, что тягомотина чужого обряда завершилась. Под визгливые требования жреца быть аккуратнее, мужчины с легкостью подхватили и сам алтарный камень, и все остальные предметы культа и бодро понесли их к выходу. Один из молодых воинов присел, на его широкие плечи встал другой и потянулся снимать фигуру Даиг, но прежде чем дотронуться, приложил правую руку к сердцу, невзирая на неустойчивость положения, и почтительно наклонил голову.

— Со всем уважением и прошу прощения, если что не так, Прекраснейшая, — произнес он.

— Пресветлая! — зашипел от злости Дооно.

— Ага, так и есть, — без тени насмешки согласился парень, начал отцеплять крепления и спросил у Бора, игнорируя жреца: — Предводитель, все в повозку?

— Погодите, — качнул головой он. — Ликоли, тебе нужно что-то из этого? Или ты бы хотела оставить жреца? Он нужен чтобы ты могла обращаться к своей богине?

Выражение лица Носителя света в тот момент было бесценным: глаза едва не выскочили из орбит, рот перекосило, голова замоталась, и почудилось, что еще секунда — и он завопит и бросится прочь не разбирая дороги.

— Пресветлая Даиг чрезвычайно добра к своим детям и не требует присутствия Носителей своего света в их ежедневной жизни, только по весьма значимым поводам, — вмешался руниг. — Но с вашей стороны чрезвычайно щедро и великодушно предложить молодой супруге оставить при себе хоть кого-то из земляков, хотя бы на первое время, ради ее душевного покоя.

— Помнится, я уже говорил тебе, чтобы ты не смел говорить за мою жену, достопочтенный кресс, — процедил Бора сквозь зубы, и я отчетливо заметила грозовую тень, промелькнувшую в безбрежном голубом его глаз. — Не испытывай мое терпение, оно не бесконечно.

Я ощущала прожигающий взгляд Иносласа, явно требовавший моего вмешательства, но лишь сглотнула и промолчала, а анир продолжил:

— Если таково желание моей супруги, то она может оставить при себе кого-либо. Вот только тот, кто выберет последовать за ней, должен уяснить, что обратного пути в Гелиизен у него не будет. Ходить через границу и обратно имеют право урожденные аниры и больше никто.

Мой муж еще и договорить не успел, а кресса Конгинда, второй свидетель и жрец стали пятиться куда подальше от нас, и только главный руниг не сдвинулся с места.

— Хочешь оставить при себе его? — Бора вел диалог только со мной, других просто ставил в известность.

— Думаю, отец крессы Греймунны будет гораздо меньше тревожиться за ее судьбу, если узнает, что рядом с ней кто-то достойный доверия. А у него ведь такое слабое здоровье, и беспокойства ему совершенно ни к чему. — Ну вот и плеть вдоль спины и прямая угроза. Глупая девчонка, ты же не думала, что Инослас и правда позволит тебе смолчать и сорваться с крючка?

— Да что же ты так жизнь не любишь, воин? — сдержанно рыкнул предводитель аниров, по-прежнему и не думая оторвать от меня взгляд, от интенсивности которого меня уже в пот кинуло. — Ликоли?

— Да, пусть останется, — пробормотала я, не в силах даже под давлением произнести, что хочу этого.

Бора прищурился, на мгновение почудилось, что как-то недобро, потом вздохнул, будто что-то отпустил, и аккуратно вытер пальцем капельки пота, выступившие над моей верхней губой и кивнул.

— Все что захочешь, Ликоли, ради тебя, твоего спокойствия и слабого здоровья мужчины, подарившего жизнь тебе, — стремительно поменявшись, с беспечной улыбкой ответил он. — А теперь, как я понял, положено пировать!

Предводитель присвистнул, прямо как шкодливый мальчишка, и показал знаком уносить все храмовое добро прочь, а его воины и рады были расстараться. Все следы недавнего обряда исчезли почти моментально, а внутрь начали затаскивать массивные столы, составляя их друг с другом в один длиной от дальней стены почти до выхода, и лавки, стелить на удивление белоснежные скатерти с красивой яркой вышивкой по краям. Весело переговаривающиеся аниры вкатили несколько бочонков, а следом появились другие, что почти бегом влетали в двери с огромными блюдами на плечах или подносами с массой больших глубоких мисок. Серебряные тарелки с искусной чеканкой, тяжелые кубки того же металла — с такой посуды в Гелиизене могли себе позволить есть только аристократы, но никак не простые воины.

Кресса Конгинда провожала взглядом каждый предмет дорогой сервировки, и мне так и слышалось, как вращаются в ее голове счетные колесики, и ее лицо становилось все более кислым, а блеск глаз горел алчностью.

Во главе стола было установлено всего одно массивное кресло, и к нему-то нас и повел Бора. Прежде чем я успела что-то сказать или сделать, новоиспеченный супруг подхватил меня на руки и уселся, устроив опешившую на своих коленях. Вмиг вспыхнуло возмущение от такого положения на грани непристойности, но мужчина не был груб, не попытался тискать или прижимать меня, а, наоборот, расположил, можно сказать, почтительно, если такое понятие вообще применимо относительно происходившего.

— Тебе неуютно? — заметив мою задеревеневшую спину, спросил Бора.

— У нас не принято нечто подобное, — едва слышно ответила я. — Публичное проявление близости выходит за рамки приличий.

— Неприлично — равносильно плохому? — озадачил меня он, по-прежнему смущая насыщенной пристальностью своего внимания. Вокруг шумели, накрывали столы, ходили мимо, а Бора смотрел исключительно на меня, делая вид, что тут вообще никого кроме нас не было.

— Думаю, да, равносильно, — пробормотала я.

— Почему?

— Потому что… окружающим может быть неприятно смотреть, станет смущать, — растерянно предположила я.

Хмыкнув, онор поднес к губам мою правую руку, которую не выпускал все это время, удерживая, однако, удивительно бережно, и, нахмурив густые светлые брови, подул на исколотую кожу, а затем оставил едва ощутимый поцелуй в центре ладони. Я застыла, не в силах опознать те ощущения, что стремительно пронеслись по моему телу от этого касания. Удивительным образом вокруг вдруг образовалась звенящая пустота, все что не находилось прямо передо мной потускнело, все внимание сосредоточилось на действиях Бора и тех странных вещах, которые творились со мной от этого. Так же наблюдая за мной, будто я была пугливым зверьком, готовым кинуться наутек, он одарил ласкающим, но при этом абсолютно, казалось бы, невинным касанием рта кончик каждого пальца и чуть настойчивее потерся о тыльную сторону кисти, выводя из оцепенения щекоткой и покалыванием короткой щетины. Вздрогнула, чувствуя, что мне жарко и знобит одновременно. Опять возвращается недомогание? Но тогда почему внутри нет свойственной болезни противной слабости, хоть и хочется отпустить себя, обмякнуть, поддаться… вот только чему?

— Это ощущалось как что-то плохое? — улыбка предводителя была едва уловима, скорее уж это был намек на нее.

Опять вздрогнув от резко вернувшейся реальности со всеми голосами, смехом и движением, я сочла за благо промолчать и только неопределенно качнула головой.

— А теперь взгляни вокруг и скажи, смущен ли кто-то? — Бора мягко нажал указательным пальцем на мой подбородок, поворачивая голову.

Первым делом натолкнулась на взгляд крессы Конгинды, и меня прямо-таки передернуло от того, каким низменным отвратительным голодом горели ее глаза, пожирающие нас с мужем, но, заметив, что я смотрю, она встрепенулась и скорчила такую мерзкую мину, выражающую крайнюю степень осуждения и даже отвращения, что будь во мне побольше дерзости, сама бы устроила нечто похуже невинного лобызания пальцев, лишь бы ее окончательно перекосило. Гадкая женщина бесила меня неимоверно.

Оказалось, что все уже как-то успели рассесться за столами, воины аниры беззаботно и весело общались между собой, разливали по тяжелым кубкам пенное питье из бочонков и, похоже, им и дела не было до происходящего между мной и Бора, и уж точно их не смущало мое положение у него на коленях.

Жрец и второй свидетель уже вовсю занялись наполнением своих тарелок, и им тоже было плевать на что-то, кроме этого.

Смотрел на меня лишь кресс Инослас, но его внимание являлось некой смесью выжидающего дальнейшего развития событий любопытства и очень, очень глубоко спрятанной злости, но утверждать точно я бы не стала, ибо руниг моментально разорвал наш визуальный контакт, делая вид, что выбирает кушанье.

— Ну вот, видишь, Ликоли, здесь все дело в том, насколько хорошо все для тебя самой, — усмехнулся Бора, наклонился вперед, выбрал на блюде перед нами большой кусок жареного мяса и начал его нарезать. По всей видимости, ему нисколько не мешало мое присутствие на его коленях, а вот я снова провалилась в недоумение от отклика собственного тела на его дыхание, скользящее по моей щеке и шее.

— А если мне не хорошо? — тихо ответила я.

Его мускулистые руки окружали меня, дотрагиваясь невзначай до боков и плеч, грудь согревала мою спину, и если бы я повернула голову, то уткнулась бы прямо в его щеку, и как бы ни затаивала дыхание, его насыщенный запах проникал в легкие и сознание, и оно бунтовало, не в силах уместить в себе такую вопиющую близость к мужчине, который, по сути, был незнакомцем, но еще более восставало от того, что страха или отторжения все не появлялось.

— Как можешь знать, если еще и не попробовала? — ответил предводитель и поднес к моему рту маленький кусочек.

— Я же не животное, чтобы кормить меня вот так! — вспыхнула, отодвигаясь и забирая у мужа еду.

— А я вот с удовольствием побыл бы твоим ручным зверем, что получает все, что пожелаешь дать, — без всякого намека на насмешку ответил Бора, — но, очевидно, этого еще придется подождать.

Застолье становилось все более шумным, аниры поднимали свои тяжелые кружки с пенным напитком, что распространял вокруг вкусный хмельной аромат, и кратко, без лишней витиеватости желали нам почему-то исключительно согласия во всем. Бора кивал, занятый предложением мне новых угощений, но сам не пил того же, что и его воины. Перед нами стояла большая резная кружка, я бы даже сказала, чаша, с выпуклыми ручками с двух сторон в виде каких-то животных, что устремлялись навстречу друг другу, и чтобы мне отхлебнуть из нее питья, пахнущего ягодами и травами, требовалось прибегать к помощи супруга. Предводитель с удовольствием поил меня, держась с одной стороны, когда я хваталась за другую, приноравливаясь. Сначала было как-то неловко, но чем более сытой я становилась и пригревалась в ненавязчивых объятиях супруга, тем меньше ощущала неудобство. Вскоре почти перестала стесняться и обращать внимание на окружающих и достигла согласия с собой в том, что мне было хорошо сидеть вот так. Но слишком долго этот покой не длился.

— Если ты сыта, Ликоли, то я хочу тебя увести наконец, — сказал Бора мне на ухо, и я тут же опять почувствовала напряжение.

— Сыта, — смирившись с наступлением момента неизбежности, ответила ему, и анир поднялся вместе со мной резко, нисколько и не стремясь скрыть одолевающего его нетерпения.

— Одно мгновение, онор Бора, — так же торопливо вскочил кресс Инослас, и мощная грудь, к которой я все еще была прижата, задрожала, когда мой супруг издал звук, похожий на грозовое рокотание.

— Что еще? — отрывисто бросил он.

— Всего лишь подарки на торжество для молодых, это не займет много времени, — сообщил руниг и быстро покинул помещение, чтобы так же споро и вернуться, неся подмышкой длинный сверток, а в правой руке нечто большое, накрытое плотным покрывалом.

Поставив ношу побольше на пол, он развернул дорогую ткань кроваво-красного цвета и с поклоном протянул моему мужу великолепный клинок в усыпанных яркими сияющими камнями золотых ножнах. Такие изготавливали на границе с Рунаэ, родиной моей матери, и они чрезвычайно ценились у гелиизенской аристократии, вот только дарить оружие на свадьбе было дурным знаком, и Инослас не мог этого не знать, в отличие от Бора, что принял дар со сдержанным кивком.

— А вот приятная мелочь для нашей юной новобрачной, — с довольной ухмылкой сообщил главный руниг и стянул покрывало. — Эти милые птички будут постоянно напоминать ей о родине и развлекать песнями в моменты грусти или одиночества.

Под плотным покровом оказалась большая золотая клетка, заключенная в еще больший вычурной формы ларец из тончайшего стекла, и внутри тревожно порхали шесть птиц, ядовито-желтых с черными крыльями. Бранше. На самом деле, из всех птиц, которых было принято и модно содержать в богатых домах, именно этих я просто терпеть не могла. Уж не знаю почему. Вроде бы и голоса у них мелодичные и не слишком громкие, и яркое оперение, и приручались они практически сразу же, охотно беря пищу из рук владельца, но тот факт, что образовывали они на всю жизнь союзы, в которые всегда входил один самец и две, а то и три самки, странным образом отталкивал меня. Было еще что-то, но прямо сейчас я не могла припомнить.

— Избавлять супругу от грусти в одиночестве — моя забота, а не птиц, воин, — сухо ответил Бора. — Примешь этот подарок, Ликоли?

Предводитель аниров опять смотрел мне в лицо, как если бы сейчас происходило некое испытание и от моей реакции много что зависело.

— Благодарю за желание угодить, кресс Инослас, — почти решилась отказаться от явно непростого дара, но натолкнулась на скрытое предупреждение во взгляде главного рунига. — Я, к сожалению, понятия не имею, какой уход им нужен.

— В таком случае, как хорошо, что есть я, способный взять на себя эту обязанность, кресса Греймунна, вам остается лишь забавляться их щебетанием, когда возникнет такое желание, — с нарочитым легкомыслием сказал Инослас и накрыл бранше обратно.

— Мы с супругой желаем вам и дальше сколько захочется наслаждаться щедростью этого стола, но покидаем вас! — громко объявил Бора и, сунув преподнесенный клинок за пазуху, набросил на мои плечи мех, завернул в него и подхватил, унося в уличную темноту и холод от шума пирушки.

Торопливыми широкими шагами он практически домчал нас до гостевого дома и внес внутрь жарко натопленного помещения.

Поставив меня на пол в той самой спальне, где я жила до сих пор, стянул через голову свою кожаную безрукавку сразу с белоснежной рубашкой и внезапно присел передо мной, положив ладони на бедра и заглядывая снизу в лицо.

— Я долго ждал тебя, Ликоли, и очень нуждаюсь в тебе, понимаешь? Тебя ведь не оттолкнет это? — спросил он, и от звука его огрубевшего голоса и резко потяжелевшего взгляда и дыхания мои внутренности резко наполнились режущим ледяным крошевом, а потом и вовсе начали смерзаться в сплошную мертвенно-холодную глыбу.

— Да, я понимаю и не боюсь, — соврала я и покорно кивнув, стала торопливо снимать одежду, стараясь не смотреть на огромного мужчину, жадно наблюдавшего за мной.

Чужой, он ведь совсем чужой мне, но обладает всеми правами получить все, и нужно это перетерпеть.

Оставшись в одной длинной рубашке, забралась на постель, почти уже не в состоянии ничего видеть из-за нарастающей паники, и вытянулась на спине, отворачивая лицо к стене.

Послышалось шуршание одежды, и я уже ничего не могла сделать с тем, что меня затрясло, как в ознобе, на коже выступила холодная испарина, и пришлось сжать зубы, чтобы они не застучали.

— Посмотри на меня, жена, — приказал Бора, и его голос прозвучал очень раздраженно, прямо-таки на грани настоящего гнева. — Посмотри, я сказал!

Медленно повернув свою как будто одеревеневшую шею, я взглянула на него, стоящего уже без единого клочка одежды перед кроватью, и поняла, что проигрываю сражение с истерикой.

Я всего только раз смогла полностью рассмотреть Алмера, тогда, перед смертью, и он был намного меньше Бора, абсолютно во всем. И если уж мой первый муж проводил меня каждый раз через пытку в моменты близости, то этот анир реально убьет с первого же раза!

Разум помутился, тело конвульсивно дернулось, и следующее, что я осознала было то, что рыдаю, скрутившись клубком и возношу невнятные упреки Пресветлой, которая за что-то карала меня так жестоко.

Бора не стал прикасаться ко мне, ничего не сказал все то время, что мне понадобилось, чтобы взять себя под контроль и проникнуться стыдом за свое ужасное и трусливое поведение. Предводитель аниров, как был обнаженным, отошел к окну и стоял там, широко расставив мощные ноги и пристально глядя в темноту.

— Прости меня. — Поздно извиняться, Мунна, ты все испортила с самого начала и продолжаешь это делать с маниакальным упорством!

— Я для себя решил поначалу, что никогда не спрошу тебя о том, кто был до меня, — глухо ответил Бора, и его голос подрагивал от ярости. — Достаточно и того, что ты говорила о своей любви к нему как о прошлом. Но теперь я хочу знать все, потому что должен знать имя ублюдка, сделавшего тебя такой, Ликоли. Он недостоин жизни.