ГЛАВА 10

— Он и так уже умер, — ответила, окончательно давя последние всхлипы. — Убит.

Прижавшись спиной к очень теплой стене, за которой была печка, и, подтянув к груди колени, я ощутила чуть больше комфорта, нервная дрожь стала покидать тело. Однако я даже близко не представляла, что могла бы рассказать все обо мне и Алмере. Никому, а уж тем более супругу, мужчине с которым собиралась делить жизнь. Мне хватало и того, что каждый раз при виде Иносласа вспоминала пережитые ужас и унижение. Кто бы вообще смог поведать подобное о себе, вывалить всю мерзкую подноготную, сознаться в собственной слепоте и глупости, а еще и в том, что, выходит, была нежеланна сама по себе. Чего уж тогда сразу в дерьме не вываляться при всем народе?

— Убит, — повторил Бора с резким выдохом. — А был бы жив… Не важно. То не для твоих ушей. Но его смерть не отменяет того, что мне необходимо знать, насколько он все испортил для нас.

— Я не понимаю, — взглянула на него и тут же отвернулась, а щеки залило жаром.

Предводитель аниров больше не стоял спиной, и каким бы скудным ни был свет единственной лампы, он нисколько не скрывал очертаний его мощного тела, даже наоборот, игра теней как нарочно выделила форму каждой его мышцы, мягкое мерцание гладкой кожи, и самое главное и пугающее для меня — угрожающую длину и тяжесть мужской плоти. От одного ее вида едва утихшая дрожь пробуждалась заново, а внизу все сжималось и ныло, памятуя о том, какой болью способно обернуться вторжение.

— Не понимаешь чего? — тон Бора был слегка озадаченным.

— Тебе уже известно, насколько я испорчена. — Просто сгорала от смущения, зачем говорить об очевидном? — Этот факт неизменен, и разве у него могут быть разные степени?

— Ликоли… — вздохнул супруг и стремительно пересек комнату, снова оказавшись передо мной, лишая возможности избегать смотреть на него. — Я абсолютно о другом. Он силой тебя брал? Пугал? Боль причинял?

Вскинув голову, я уставилась в его хмурое лицо, просто потому что откровенно трусила глядеть ниже.

— Нет, никакого насилия и страха. — Если не считать каждый раз боязни проходить через необходимость близости. — Но… боль… да.

— Вот теперь я не понимаю, — схватившись за переносицу, Бора присел, избавляя от нужды задирать голову. — Как же он смог заставить тебя согласиться добровольно терпеть то, от одной мысли о чем теперь так трясет и скручивает?

— Он не заставлял. Я, может, и наивна была, но в курсе, что должно происходить между мужем и женой после обряда! — Невыносимая неловкость уже переполняла чашу моего терпения и начинала превращаться в зачатки злой обиды. К чему все эти разговоры? Ведь сколько ни болтай и не выясняй гадкие подробности, это никак не освободит меня от неизбежного. — Женщина должна уметь терпеть, и я умею, онор Бора. Мне и так бесконечно стыдно за свое поведение, что наверняка уже заставило тебя пожалеть о том, что выбрал меня, а не любую другую. К этому браку я не стремилась, но раз уж мы вместе, то готова исполнять все надлежащие супруге обязанности!

Выпалив последнее, снова вытянулась на кровати и зажмурила глаза.

Бора издал нечто похожее на зверское рявканье, и что-то с грохотом врезалось в стену.

— Встань, Ликоли! — грубо приказал он, и когда я не двинулась с места, схватил меня за руку и бесцеремонно вздернул на ноги. — Готова исполнять обязанности, говоришь? Терпеть меня, будто я монстр, которому швырнешь себя, как кусок мяса? Как подачку? Ну тогда раздевайся!

В испуге я судорожно стиснула ворот своей сорочки, попытавшись попятиться, но Бора схватил тонкую ткань на груди и разодрал ее, вырвав из моего захвата последние клочки, и швырнул через всю комнату.

— Хочу видеть ту плоть, что ты мне так щедро жертвуешь, жена, а не проклятые тряпки! — угрожающе навис он надо мной, а я не могла и шелохнуться, обратившись в изваяние из льда и ужаса. — Больше никогда, слышишь, никогда ты не ляжешь в одну постель со мной не обнаженной! Тебе ясно?

Даже если я и хотела кивнуть, то полнейшее оцепенение не дало мне этого сделать. Так и стояла, прижав стиснутые в кулаки руки к груди.

— Ар-р-р-р! — Бора вскинул голову и зарычал в потолок и вдруг заметался по комнате, как зверь в западне. — Ну вот опять, опять я сделал это с тобой! Почему, Ликоли?

— П… прости, — смогла выдавить я.

— Не «прости»! — снова гаркнул он, но сделав несколько рваных выдохов, подошел, замер за спиной и повторил намного мягче: — Не «прости», жена, не тебе тут извиняться. — Он медленно, почти крадучись, обошел меня, встал на расстоянии вытянутой руки и выпрямился больше обычного, демонстрируя широченный разворот своих плеч и мощь мускулистой груди. — Посмотри на меня, Ликоли. Есть во мне хоть что-то, что привлекает твой взор, или все только отталкивает, и это я, по сути, насильник, что принудил тебя к супружеству, у которого нет будущего?

Его мольбе-приказу просто невозможно было не подчиниться, несмотря на испуг, и снова мои эмоции бешено скакнули в другую крайность, заставляя задержать дыхание теперь от сильнейшего стеснения. Как может такой шокирующе огромный и излучающий неоспоримую властность мужчина смотреть вот так… с нуждой, досадой, будто находясь на грани отчаяния. Словно он был тут беззащитным и беспомощным, а не я. Этим Бора в единое мгновение, как пользуясь запрещенным волшебством, лишал мой страх, раздражение и обиду почвы под ногами, внушая мне ощущение того, что мы пребываем в равном положении, стоим на пороге чего-то значимого, того, что имеет одинаковые шансы принести и радость, и несчастье.

— Мне пришлось стать твоей женой перед ликом Пресветлой — тут уже ничего не изменить, но собираюсь попытаться быть в этом настолько хорошей, насколько вообще смогу, — заставила себя не бормотать, а говорить с уверенностью, которой на самом деле не было и в помине. — Если ты тоже проявишь терпение, согласишься больше подсказывать мне, а не раздражаться или ждать, что догадаюсь обо всем сама, то у нашего брака не может не быть будущего.

— Я вспыльчив, да, — с неожиданной покладистостью согласился предводитель. — Но ты могла бы к этому привыкнуть? Если я поклянусь, что никогда, даже будучи в ярости, не смогу причинить тебе реального вреда?

— Со временем, когда смогу поверить, что твоим клятвам стоит доверять, — выпалила я и замерла в ожидании реакции. Ведь мои слова звучали на грани оскорбления.

— Справедливо, — кивнул Бора. — Но все же, рискуя подтвердить твое мнение о скудности запасов моего терпения, прошу, ответь на мой вопрос: есть во мне что-то, что тебя привлекает? Почему ты постоянно отводишь глаза, будто смотреть на меня неприятно или стыдно?

— Просто ты… большой и… — Помоги же мне, Даиг, не задохнуться от смущения. — И очень-очень голый. И опять же… большой, прямо-таки громадный.

Да уж, Греймунна, ты весьма связно выражаешь свои мысли. Остается утешиться, что все же по существу.

Бора чуть опустил плечи, озадаченно свел брови и подергал себя за мочку правого уха.

— Большой — ты имеешь в виду определенное ме… — начал он, но потом мотнул головой, обрывая себя. — Нет, ты и прежде это говорила. Большой — значит «страшный»? В смысле не пугающий, что мы преодолеем со временем, а именно отталкивающий?

Я, набравшись смелости, поглядела прямо в его глаза, так восхитившие меня своим удивительным оттенком, даже еще тогда, в Гелиизене, невзирая на обуявший меня гнев и протест.

— Нет, не могу сказать, что в тебе есть нечто действительно способное отталкивать, — покачала я головой и странным образом немного развеселилась. — А если ты еще и хоть что-то на себя наденешь, то я и вовсе смогу смотреть на тебя, не боясь каждую минуту умереть от неловкости.

— Ты опять ставишь меня в тупик, — проворчал мой супруг, но взял с полу свои штаны и принялся их натягивать. — Как ни противно мне говорить об этом, но у тебя был мужчина… — его щека дернулась, а голос стал грубее. — Муж, даже пусть поганый, судя по всему, но был, и ты не готова смотреть на обнаженное мужское тело? Или дело во мне? Я слишком отличаюсь от того, что приятно твоему взору?

Естественно, сказать ему, что единственный раз, когда я действительно увидела Алмера обнаженным, навсегда переплелся в моей памяти со всем тем кошмаром, что последовал за этим, я не могла. Впрочем, на секундочку прислушавшись к себе, поняла: утверждать, что на Бора было неприятно смотреть, было бы неправдой. Непривычно для меня — да, нечто делало со мной непонятное и это не только страх — да, но неприятно — однозначно нет.

— Ты отличаешься, — согласилась я, — совершенно. Но, наверное, не в плохом смысле.

— Наверное? — поднял он брови, и уголок его рта тоже чуть приподнялся, будто он сдерживал улыбку. — То есть если бы я не пугал тебя своими габаритами, то показался бы привлекательным?

— Знаешь, у тебя удивительная способность менять тему, — фыркнула я и вдруг поймала себя на том, что почти расслабилась. И это стоя голышом перед таким же недавно голым новоиспеченным мужем, а по сути — незнакомцем. Немыслимо! — Мы только что говорили о моем дискомфорте от твоей обнаженности, и вот уже совсем о другом.

— Нет, не о другом. Для меня все это едино: ты перестаешь видеть во мне угрозу, начинаешь смотреть благосклонно, потом с желанием, дальше мы вдвоем, обнаженные и утомленные от ласк в постели, и все у нас хорошо! — Вот теперь Бора улыбался открыто, и, я бы даже сказала, дразняще и лукаво и указал на расстояние между нами, а после на кровать. — Мы без одежды — все лучше некуда. Связь прямая.

Мне ведь полагалось с новой силой зайтись в смущении от его практически бесстыдных слов, но что такого в его улыбке, внезапно отменившего эту эмоцию? Или в лучиках мелких морщинок вокруг глаз? Во взгляде, от которого мне жарко и необъяснимо легко? Я будто потерялась или воспарила на несколько ударов сердца, перестала ощущать себя все той же Мунной, заключенной в собственное, способное сжиматься от страха тело, и в то же время еще никогда так не чувствовала всей своей плоти, кожи, нервов настолько остро и много.

— Твои глаза, — пробормотала я, сама не зная зачем, видимо, заразившись от супруга манерой менять тему. — Они меня поразили с самого начала… И губы… они красивые.

Бора тут же стал серьезным и наклонился к моему лицу, хоть и не сделал шаг навстречу.

— Достаточно красивые, чтобы ты захотела их поцеловать? — с напряжением в голосе спросил он. — Или хотя бы коснуться?

— Почему ты просишь меня, если у тебя есть все права сделать это самому? — Охватившая меня дымка чудесного оцепенения развеялась, но лишь самую малость, и сквозь нее идея протянуть руку и потрогать губы, способные так улыбаться, не казалась такой уж страшной или неуместной.

Прикосновение ладони Бора к моему плечу стало неожиданностью и вовсе не из приятных. Первой и совершенно неосознанной реакцией было отшатнуться и прижать конвульсивно сжавшиеся в кулаки руки к груди, хотя почти сразу, как только до разума дошло, что и ничего сулящего боль в этом нет, да и вообще так реагировать абсолютно неуместно, появилось сожаление.

— Вот видишь почему, — ответил предводитель аниров, медленно растопырив свои длинные пальцы в воздухе именно там, где только что было мое плечо. — Пока сей путь нам недоступен.

И тут я снова разозлилась. На себя в первую очередь, на все обстоятельства, потому что это вздрагивающее и шарахающееся существо — не я! Плевать, что никогда до этого мне не случалось находиться в конкретно такой ситуации, что не хотела этого всего, что можно отыскать оправдания себе. Я не робкая, не трусиха, никогда ею не была и сейчас не время ею становиться.

— Я не боюсь! — твердо произнесла, пусть отдавала себе отчет, как это прозвучало после недавней истерики и шараханья. — Просто скажи, мне чего ты хочешь, и я сделаю это.

— К сожалению, рассказ о том, что я желаю от тебя, способен занять все наше время до утра, но я почти уверен, что ты бросилась бы наутек едва бы его начал, — ответил мой муж и негромко рассмеялся с отчетливым оттенком грусти, задевшим меня отчего-то за живое.

— Это должно быть так плохо? — закусила я краешек нижней губы.

— О-о-о, нет! — покачал головой Бора. — Нет-нет-нет, Ликоли, это будет хорошо, надеюсь, даже прямо-таки великолепно, вот только ты должна быть готова это почувствовать.

— А если я стану сама тебя касаться, то мне это поможет подготовиться? — Даиг, что со мной не так, если этому мужчине удается так легко испугать меня в один миг и настолько заинтриговать в следующий, побудить к чему-то несвойственному прежде? — Как?

— Попробуй и сама скажи, — новая улыбка, поддразнивающая и бросающая вызов моему любопытству и желанию нарушать общепринятые запреты, что с малых лет имело свойство втягивать меня в дурацкие ситуации.

— Хорошо, — решительно кивнула и, резко протянув руку, нажала большим пальцем посредине его нижней губы.

Не вложила в это касание никакой нежности, только любопытство, ведь и до этого случалось трогать так мужчину, и даже в поцелуях меня нельзя было назвать неискушенной — их у нас с Алмером было более чем достаточно, пусть и большая часть до того, как вы вступили в брак. Мог ли так уж отличаться на ощупь один мужчина от другого?

Постигнуть собственные ощущения времени мне не хватило, потому что внезапно все мое внимание захватила реакция Бора.

Его веки моментально отяжелели, частично прикрывая глаза, что впились из-под них в меня со жгучим голодом, а рот, наоборот, чуть приоткрылся, отчего на коже ладони затрепетало горячее дыхание, сразу же напомнившее о вроде бы невинной, но совершенно захватившей меня ласке во время свадебного застолья. Ноздри его прямого носа затрепетали, брови сошлись, образовывая две глубокие складки, как от усилия или чего-то по силе сродни гневу, но все же иного, да и все лицо изменилось: скулы и все черты как будто стали отчетливей, грубее, но при этом и до изумления привлекательней.

Зачарованная этой метаморфозой я смягчила давление на мягкой, упругой плоти и провела подушечкой, обрисовывая контур сначала нижней, а потом и верхней губы, невольно приоткрывая собственные, захваченная врасплох насыщенностью удовольствия от такой элементарной манипуляции, а главное, от отклика Бора, который задышал обрывисто и поверхностно. На его лбу, виске, шее вздулись выпуклые вены, и легко прослеживалось биение частящего пульса в них.

Окончательно захваченная происходящим, я отважилась скользнуть между его губами, отчаянно желая добиться чего-то большего, интенсивного в этом огромном мужчине, что стоял напротив абсолютно неподвижно, и в то же самое время все в нем было в движении, в яростном бурлении, вызванном мною. Это было, как неожиданно получить в свои дрожащие, неумелые руки некую колдовскую силу и испытывать ее, пьянея от новизны и мощи.

Уже просто не могла остановиться, оглаживая и откровенно дразня, ведь не настолько я наивна, чтобы не понимать, что делаю именно это, и погружаясь все сильнее в притяжение, что охватывало меня при виде страсти, разгорающейся на лице Бора. Мне не было страшно, мне хотелось, нет, нужно было больше.

Предводитель аниров застонал раскатисто и глухо, стремительно подался ко мне, сократив расстояние между нашими лицами настолько, что мои пальцы теперь оказались в прямом контакте не только с его губами, но и с моими, сразу же отстранился и, запрокинув голову, рвано выдохнул в потолок:

— На сегодня достаточно, Ликоли! — А я вместо того, чтобы почувствовать облегчение, вздохнула разочарованно. — Теперь ложись в постель и постарайся заснуть, а мне необходимо уйти ненадолго. Ты превращаешь меня в юнца, влюбленного и сгорающего заживо от потребностей плоти. Но я не могу припомнить, чтобы предвкушение тогда было так же приятно, как сейчас.

И не думая надевать на себя еще хоть что-то, Бора двинулся к двери, а я развернулась ему вслед.

— Но я не понимаю, чего же мы добились… вот этим. — Непроизвольно я прижала пальцы к уголку своего рта.

— Хотя бы того, что до следующей ночи твои мысли станут похожими на мои и будут заняты фантазиями о повторении, а еще о том, насколько лучше сделать то же самое губами, — ответил Бора, подмигнул и ушел, хотя мне послышался его мягкий, нисколько не обидный смех из-за двери.

Только когда он исчез, я осознала, что дышу так же взволнованно и рвано, как он, и мое тело охватило что-то так похожее на тягучую, жаркую муку, какую я испытывала к Алмеру, казалось бы, вечность назад, но и тогда это не было таким сильным. Как сравнивать тепло и жар, чинную поездку верхом и сумасшедшую скачку, от которой все внутри ликует и вибрирует.

Шагнув к постели, я удивленно охнула, поняв, что в самом моем сокровенном месте все мокро, и даже озадаченно потрогала, содрогнувшись снова уже от дикой чувствительности там. Столько влаги было раньше только после того, как Алмер заканчивал нашу близость.

Растерянная, с кучей непристойных вопросов в голове, забралась в постель и была просто уверена, что ни за что не усну. Но спустя недолгое время тихонько скрипнула дверь, зашуршала одежда, и под тяжестью Бора прогнулся матрас, отчего я скатилась прямо к его телу, что пылало, несмотря на то что несколько снежинок упало на мое плечо с его волос.

Я замерла, ожидая чего угодно, но он затих, не пытаясь создать между нами больше контакта, и, пригревшись, сама не заметила, как уснула

— Кресса Греймунна, могу я войти и узнать, как вы? — визгливый голос крессы Конгинды разрушил мой сон, наполненный жарой, влагой, скольжением и бесконечно приятным ощущением парения.

Но жарко мне было и наяву. Распахнув глаза, я увидела прямо перед собой подбородок мужа, покрытый золотистой короткой щетиной, и его шею, с отчетливо выступающим кадыком, и сразу же напряглась, хоть и не шелохнулась. Моя голова почему-то покоилась на мощном плече супруга, а все тело было плотно прижато к его боку, настолько горячему, что создавалось впечатление, что я прилипла к стенке сильно протопленной печки.

— Разбудила-таки, противная баба, — проворчал Бора, моментально заметивший исчезновение моей сонливости. — И что ей неймется?

— Очевидно, желает убедиться, что ты заставил меня истекать кровью на супружеском ложе, — пробормотала, не следя за словами спросонья.

— Шутишь? — удивился анир и демонстративно поднял обе руки, чтобы показать мне, что нигде не касается меня сам, соблюдая вчерашнюю договоренность. Выходит, это я почему-то подползла к нему ночью? Впрочем, он занимал столько места на кровати, что это могло выйти случайно и не было чем-то невероятным.

Вот только отстранившись и притянув к груди простынь, вдруг почувствовала себя озябшей.

— Какие уж шутки, — покачала я головой и фыркнула, косясь на дверь. — До конца жизни можно рассказывать дома, как огромный дикарь растерзал в постели невинную гелиизенскую деву, — и тут же поняла, что вылетело из моего рта и вскинула глаза на него, готовая увидеть признаки гнева. — Прости, я не…

— Прекрати, Ликоли! — остановил он меня и при этом широко улыбался, не просто глядя на меня — буквально оглаживая взглядом, отчего снова все внутри грелось. — Со мной ты не будешь выбирать и обдумывать каждое слово, иначе мы не избавимся от твоего страха и моей вспыльчивости.

— Кресса Греймунна, так могу я… — снова напомнила о себе приставучая женщина, но Бора оборвал ее на полуслове, стоило мне невольно скривиться от звука ее голоса.

— Нет! — грозно рявкнул он. — Сегодня мы не покинем эту постель и комнату, — и, приподнявшись, шепнул мне на ухо: — Воображение всегда красочнее реальных картин. Пусть убирается и сгорает от любопытства и догадок одна страшнее другой.

И без всякого предупреждения он ущипнул меня за плечо — не больно, но так неожиданно, что я испуганно вскрикнула. За дверью послышалась возня, а потом тишина, мне так и виделось, что аристократка прилипла ухом к ней.

— Мы уезжаем, кресса Греймунна, — произнесла ранняя визитерка так, будто наигранно соболезновала моей неизбежной скорой кончине. — Прощайте, дорогая!

— Прощайте, счастливого пути! — быстро отозвалась я, чем заработала еще один щипок от мужа и, ойкнув, пораженно уставилась на него. Передо мной и правда грозный предводитель аниров, заставляющий мужчин заикаться одним своим пристальным взглядом? Сейчас он, скорее напоминал шкодливого мальчишку.

— Ты не звучишь как жертва, истерзанная за ночь ненасытным дикарем и варваром, — сообщил он мне с серьезным видом, хотя в ярких глазах прямо-таки искрился смех.

Я снова оцепенела, пойманная в плен этими лукавыми искрами, что притягивали и не позволяли оторвать взгляд, настолько потрясающими были, и пропустила тот момент, когда они обратились в завораживающее пламя страсти.

— Какая же у тебя изумительная кожа, Ликоли… — хрипло прошептал Бора, и я с опозданием осознала, что он так и не убрал пальцы после щипка — касался самыми кончиками, едва заметно, и от этого вокруг того места как будто покалывали дразнящие иголочки. — Нежная, что и тронуть боязно, а уж тронешь и намертво прилип… Нет сил оторваться…

Он гулко сглотнул и стремительно отвел руку, прижал ее к своему рту, обрушив на меня сразу же во всех подробностях воспоминания, как я гладила его там, а после убрал, стиснув в кулак, как если бы спрятал что-то, и вскочил с кровати.

— Я принесу нам еды и твою дорожную одежду, — схватив свои штаны из замши, он торопливо натянул их, а я, к своему стыду, и не подумала отвернуться, наблюдая за игрой мускулов на его бедрах и ягодицах. — Пора ехать домой, Ликоли.

— Погоди! — окликнула его я, и Бора развернулся просто молниеносно, впившись в меня глазами, полными голода и нужды. Он весь напрягся, как натянутая до предела тетива, и явно ждал от меня… того, что я могла бы позволить ему взять по его праву, но не готова предложить по доброй воле. — Ты зовешь меня «Ликоли», что это?

— Это красота, — ответил он и отвернулся так же быстро. — Цветок, лепестки которого такого же волшебного цвета, как твои глаза. Аромат пьянит и кружит голову, заставляет желать очень многого, а мед, полученный от них, темно-золотой с коричневой, прямо как твоя смуглая кожа. Но самое прекрасное — это его вкус, попробовав хоть раз, я уже не могу остановиться… — Бора сделал несколько шагов и положил ладони на дверь, будто это помогало ему стоять прямо или же оставаться на месте. — Как же я хочу познать твой вкус, Ликоли! До смерти хочу!

Он ушел, оставив меня ошеломленной и взволнованной, но вскоре вернулся с едой и ворохом меховой одежды на своем широком плече, я, опамятовавшись после его слов, за это время едва успела надеть новую нижнюю сорочку и рылась в недрах сундука в поисках платья в дорогу.

— Это не пойдет, — покривился Бора, глянув на ткань, как на личного врага. — В своих платьях ты можешь замерзнуть в пути. Я собираюсь одеть тебя в мех с головы до ног и не допущу этого.

Он раскидал по кровати одежду: куртку, довольно широкие штаны, большую шапку странной формы — и все это действительно было из меха, выделанного до такой мягкости, что с ней и не всякая знакомая мне ткань сравнилась бы.

Пришлось мне искать в закромах белье, что использовали под костюмы для верховой езды, благо кресс Инослас догадался прихватить и его. И, естественно, пока я переодевалась, мой супруг и не подумал даже глаз отвести, не то что отвернуться или тактично выйти. Мне было жарко и стыдно от его неотрывного внимания и в тоже самое время приятно. Никогда Алмер не пожирал меня вот так глазами, настолько жадно и интенсивно, что и стоя к Бора спиной, я чувствовала горячие волны, исходящие от него и омывающие каждый мой изгиб.

— Мы поедем верхом? — спросила, когда после завтрака супруг соизволил-таки облачиться в рубаху и безрукавку, в то время как собственноручно обул меня в пушистые сапожки и нахлобучил шапку со смешными ушами, окончательно превращая в подобие мехового шара.

— Нет, покажу тебе кое-что, чего ты прежде наверняка не видела, — подмигнул Бора и повел меня на улицу.

Снаружи уже царило оживление, яркое солнце отражалось от белоснежных сугробов и сверкало на металлических частях идеально начищенной сбруи десятков анирских лошадей, фыркающих в нетерпении. Никак не меньше сотни всадников стояли группами, переговаривались, проезжались туда-сюда по площади, явно ожидая нашего появления. Бора приветствовали громкими криками.

Чуть поодаль я заметила тот самый закрытый мрачный экипаж, на котором мы прибыли из Гелиизена, и возле него топтался главный руниг с весьма недовольным видом.

А вот под самым крыльцом стояло нечто, что я даже затрудняюсь описать. По мне, так больше всего эта штука напоминала низкий, но не узкий диван со спинкой и боковыми бортиками и целым ворохом опять же меховых одеял сверху. Судя по паре лошадей, к которым это было прикреплено длинными оглоблями, сие подобие ложа предназначалось для передвижения, но вот только у него не было колес. Вместо них просто какие-то широкие, изогнутые впереди дугой палки.

— Это что? — с любопытством спросила я.

— Сани. Садись, домчу тебя так, что дух захватит, — с довольным видом пояснил Бора, жестом предложил в них забраться и кратко, насмешливо зыркнул в сторону Иносласа: — На колесах сейчас по такому снегу до места неделю можно ехать.

С сомнением я забралась поверх одеял, но Бора проворчал «так не пойдет» и, приподняв меня как ребенка, пересадил ближе к спинке, заставив опереться на нее, и укрыл одеялами, оставив снаружи практически одни глаза, и только после этого запрыгнул рядом и схватил вожжи.

Подмигнув мне, он громко присвистнул, и внешне ленивые и тяжеловесные лошади сорвались с места так, что меня буквально вжало в опору. Не было бы ее — точно кувыркнулась в снег. Устроившись поудобнее, я уставилась во все глаза, не собираясь ничего пропустить. Мимо, обгоняя нас, проскакали несколько воинов, среди которых был и Ронра, что кивнул мне, покраснев до корней волос.

Ну вот и началось мое путешествие по новой родине.