Глава 23. Будьте осторожны в желаниях

Дверь со скрипом открывается, и в комнату входит Герман в шерстяном клетчатом халате и домашних тапочках. В левой руке за уши он держит мертвого зайца с окровавленной шкуркой. Принюхивается, морщит нос и кидает тушку зверька мне под ноги:

— Ешь.

— А вот и виновник всего этого безумия, — шипит Крис, окрысившись на гостя.

— Цыц, — Герман садится на край кровати, с интересом оглядывая балдахин.

Его совершенно не волнует, что я сижу на полу нагая и заплаканная. Подбираю под себя ноги и прикрываю рукой грудь, но этого мало, чтобы соблюсти приличия перед стариком. Поддавшись смущению и, в который раз не осознав метаморфозу, с треском мышц и костей обращаюсь в испуганную волчицу. Опять, покоренная звериным очарованием братьев, яростно машу хвостом и влюбленно их оглядываю. Какие красавцы, и все мои!

— С обращенными всегда так, — Герман хмыкает. — Никогда не угадаешь, какой сюрприз от них ждать.

— Какого хрена, дед? — Крис прижимает уши. — Она не может быть нам Нареченной. Троим, мать твою!

— А ты прабабку свою всуе не упоминай. Ох, она бы тебе уши за такие слова вырвала. А за то, что Бесправницу решили делить на троих, хвосты бы в узел завязала.

Эдвин несмело семенит ко мне и мордой подталкивает тушку мертвого зайца. Благодарно облизываю его нос и отскакиваю голой девицей к окну. Срываю штору и торопливо в нее кутаюсь.

— Один Господин, — Герман тычет пальцем в морду Криса, — одна Бесправница и до самой ее смерти! Устроили тут вертеп! Девку за девкой тащили сюда! Замок и лес помнят их слезы! Их желание быть для вас Нареченными, о которых ваша дура-мать все уши прожужжала, — кривится и пародирует голос Иды. — Мальчиков ждет судьба, истинная пара! Вот!

Вскидывает в мою сторону руку:

— Наслаждайтесь! Вот вам Нареченная и делите ее, как хотите, — лицо Германа сминается в глумливую улыбку. — Надо быть осторожнее в своих желаниях. Ваша мамочка очень уж хотела вас сдать Нареченной, ночами не спала, Луне молилась.

Эдвин, бесшумной тенью прошмыгнув ко мне, приваливается к бедру и лбом подныривает под ладонь, ища ласки.

— А я-то тут при чем? — машинально чешу бархатное волчье ухо. — Вот нужны они мне?

Чад и Крис в негодовании переводят на меня взгляд, и мне становится совестно за свою необдуманную грубость. Они ошарашены тем, что Луна им подсунула в Нареченную Бесправницу и не особо довольны ситуацией.

— А ты как хотела? Бесправницы исполняют желания господ, а чье желание было самым сильным? М?

Не дождавшись от меня ответа, Герман повышает голос:

— Моей дочери! Нет ничего хуже Альфа-самки в семье! Глазом не моргнешь, как у тебя лес из-под носа умыкнет!

Ясно, откуда у Германа растут уши обиды и недовольства на Иду: Доча подсуетилась и лес прибрала к рукам, а еще посмела не родных детишек нарожать, а усыновить чужих.

— Так она для волчат трех Нареченных хотела! — я тоже вскрикиваю. — А не одну!

— Иди претензии кидай лесу и Матери Луне! Я тебя от скуки обратил. Слабость у меня к художникам.

Я переглядываюсь с Крисом и Чадом. Он шутит или серьезен? Если первое, то остроты у него несмешные и жестокие, а если нет, то он просто чокнутый маразматик.

— Да тебе за эту слабость Церковь голову свернет, — рычит Крис.

— Мне? Нет, — Герман смеется с перерывами на кашель. — Я, как бы выразились люди, недееспособный. За меня ответственность несет Ида. Сюрприз-сюрприз!

И хохочет, похлопывая себя по коленям. Какие нездоровые отношения царят в этой семье. Герман подставил дочь и радуется, как ребенок. Очень морщинистый и седой ребенок.

— Ну и мудак же ты, — Чад брезгливо кривит нос.

— Я на своем веку ни одной смертной не похитил, — Герман встает и шагает к мертвому зайцу. — И никого не лишал свободы. Так что, это большой вопрос, кто из нас мудак, внучок.

— Согласна.

— Вот, — Герман с кривой улыбкой разворачивается ко мне, — умница. Хоть кто-то в этом доме мыслит здраво!

— Это замок, — хмурю брови.

— Тьфу, болезная, так хорошо начала. Ты завтракать будешь, нет?

Отрицательно качаю головой, и Герман с покряхтыванием наклоняется к зайцу. Подхватывает его негнущимися пальцами и взрывается в пузо, брызнув кровь на ковер. К горлу подкатывает ком тошноты, и я отворачиваюсь, крепко зажмурившись.

— Какие мы нежные, — с чавканьем покидает комнату.

Встрепенувшись, семеню к тумбочке, на которой стоит банка с мазью. Через секунду выскакиваю в коридор, придерживая штору на груди, и окликаю Германа.

— Чего? — он разворачивается ко мне и вытирает шкуркой кровь с лица.

— Мазь, — протягиваю баночку.

Подозрительно щурится, сведя вместе брови. Старый, одинокий и вредный, а ведь когда-то он выходил против огромного медведя, чье чучело стоит на третьем этаже.

— Только жалеть меня не надо.

— Я не жалею.

— Вот и не смей, — принимает из моей ладони баночку и прячет в кармане. — Вот меня еще пигалицы всякие не жалели.

Шаркает к лестнице и оглядывается с кривой ухмылкой:

— Спустись к Иде в столовую. Переговори с ней, — и посмеивается. — Обрадуй сестрицу.

— Она мне не сестра.

— По волчьей крови сестра. Иди.

Возвращаться в спальню к любвеобильным оборотням не хочу и под внимательным взором старика спускаюсь, кутаясь в штору. Я пребываю в холодной оторопи и не верю, что Герман меня обратил, пусть я пять минут назад отрастила хвост, четыре лапы и уши. Господи, что мне теперь делать? Как я вернусь домой?