Глава 19

Нина Вот так всегда! Доведешь мужчину до искренности, а он тут же надевает обратно свой дурацкий панцирь и делает вид, что ничего не было! Этот поцелуй… Он был другим. Нежным, неуверенным, почти умоляющим. Не похитителя, а человека. А потом… бац! и снова «Иди спать, золотце». Как будто я непослушный щенок. Губы до сих пор горят. Все тело поет от возбуждения, предательски вспоминая каждое прикосновение его пальцев в волосах… каждый вздох… каждую долю секунды, когда холодная броня Германа рухнула к нашим ногам. А язвительная часть моего мозга, та, что всегда все комментирует, ехидно замечает: «Поздравляю, Орешкина. Ты не просто возбуждена. Ты обижена. Это новый уровень деградации в отношениях с бандитами». Я не выдерживаю. Не могу просто так уйти. Разворачиваюсь и делаю шаг к Герману. Мой голос звучит тихо, но я сама удивляюсь его твердости. – Знаешь, что только что произошло? Это не было игрой. Это было настоящее. И мы оба это знаем. Герман не оборачивается, но я вижу, как сжимаются его кулаки и напрягается могучая спина под рубашкой. – Иди спать, Нина. Не усложняй. – Я не усложняю. Я упрощаю, – парирую, чувствуя, как нарастает злость. Хорошо, поиграем в психолога. – Ты прячешься за этими правилами… за этой маской холодного манипулятора… потому что боишься вот этого. – Я жестом указываю на пространство между нами. – Боишься, что кто-то увидит: под слоем льда и злобы живой человек. Тот, который может просить, а не приказывать. Которому может быть больно. Герман резко оборачивается. В его серо-голубых глазах бушует буря, но это не просто ярость. Он паникует! Не ожидал, что я останусь, а не убегу в слезах, как обиженная школьница. – Ты ничего не знаешь обо мне! – Я знаю! – выдыхаю, подходя еще ближе. Сердце готово выпрыгнуть из груди. – Я вижу это по твоим глазам, когда думаешь, что я не смотрю. Слышу в твоем голосе, когда он срывается на тихий шепот. Ты не монстр, Герман. Ты мужчина, которого когда-то очень сильно обидели. И ты решил, что любая близость – это слабость. Он смотрит на меня, и я вижу, что мои слова бьют прямо в цель. Его броня вновь трещит по швам. – Я не боюсь твоей слабости. Я боюсь твоего страха перед ней. Он заставляет тебя ломать тех, кто может тебя полюбить. Мне жаль тебя. И… я верю в тебя. В того, кем ты мог бы быть. Поворачиваюсь к выходу, чувствуя, как дрожат колени. На пороге останавливаюсь, не оглядываясь. – Когда захочешь поговорить… по-настоящему… ты знаешь, где меня найти. Я не буду ждать вечно. Но я буду надеяться. Я ухожу, оставив Германа одного в его кабинете. Гулкое эхо моих слов повисает в тишине. Дверь в комнату захлопывается с тихим щелчком. Я прислоняюсь к ней спиной, как к последнему оплоту безопасности, и пытаюсь отдышаться. Но сердце не слушается. Оно колотится быстро-быстро, сжимаясь комом необъяснимой тревоги. Мысли мечутся, как пойманные птицы. Что будет ночью? Они пойдут на какие-нибудь разборки? Или Герман останется в своем кабинете? А где Макар? Прохожусь по комнате, пытаясь унять дрожь в коленях. Лечь спать? Какое уж тут спать. В голове стоит гул, а в груди пусто и одновременно невыносимо тяжело. Нервы натянуты до предела. – Черт с ним, нужно успокоиться. Чай, – шепчу я сама себе. – Нужно просто заварить чаю. Крадусь, как тень, выскользнув в коридор и спускаясь по лестнице на первый этаж, затаив дыхание. В огромной гостиной царит тишина. Я уже направляюсь к кухне, как вдруг… Слышу голоса. Приглушенные, но яростные. Они доносятся из кабинета Германа. Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы сквозь щель просачивалась полоса света и долетали обрывки фраз. Я подхожу, навостряю уши. И тут я слышу голос Макара, полный такой яростной правды, что у меня перехватывает дыхание. – …БОИШЬСЯ! Потому что она первая, кто посмотрел не на бандита Огнева, а на того пацана из детдома… Слово «детдом» бьет меня с такой силой, что я непроизвольно хватаюсь за косяк двери, чтобы не упасть. В голове будто что-то щелкает, и все кусочки пазла разом встают на свои места. Детдом. Вот откуда эта сталь в его взгляде. Вот где он научился строить неприступную крепость вокруг своего сердца. Это не природная жестокость, а шрамы. Глубокие старые шрамы одиночества. И вдруг я вижу их… не двух матерых бандитов в роскошном пентхаусе, а юных мальчишек. Голодных, злых, отчаянных. В серых стенах казенного учреждения. Одних против всего мира. У них нет никого. Только они сами. Макар. С его яростью, как щитом. И Герман. С его холодным расчетом – единственным оружием выживания. А потом внутренний взгляд падает на меня саму. На мою собственную историю. Я ведь тоже сирота. Мне повезло так, как никогда не везло им. После той страшной аварии меня забрал к себе дядя Степа. Он стал мне и отцом, и матерью. Дал мне не просто крышу над головой. Он дал мне дом. Тепло. Любовь. Он плакал, провожая меня на первую линейку, и танцевал от счастья, когда я поступила в универ. Дядя учил меня, что мир может быть жесток, но в нем есть место доброте и чести. А их… кто учил их? Кто их обнимал? Кто вытирал их детские слезы? Никто. Они вытирали их сами. Кулаками и злостью. Макар и Герман выживали, как могли. Они стали друг для друга семьей. Единственной, какой умели: через боль, драки и эту неразрывную звериную связь. Ответный удар – звон разбитого стекла. Я вздрагиваю, представляя, как Герман в ярости швыряет бокал. Но теперь этот жест видится мне не проявлением силы, а криком о помощи. Криком того самого мальчишки, которого бросили. – ВЫШЕЛ ИЗ КАБИНЕТА. СЕЙЧАС ЖЕ, – раздается стальной рык, но я впервые слышу в нем не злость, а панический животный страх. Страх быть увиденным. Понятым. – …Только слабые держат в цепях тех, кто сильнее их духом. Слова Макара звучат как приговор. В тишине, что воцаряется после, слышно только мое собственное сердцебиение и гулкое эхо внезапного прозрения. Потом звон падающего хрусталя и тяжелые шаги в сторону двери. Отпрыгиваю и, не помня себя от страха, бегу обратно по лестнице, в свою комнату. Захлопнув дверь, обхватываю себя руками, но дрожь идет не от страха. Она идет от осознания чудовищной несправедливости. Стою, глядя в темноту, и чувствую, как стены моего собственного страха рушатся, сменяясь чем-то новым, тяжелым и щемящим. Горечью. Жалостью. И странной, необъяснимой ответственностью. Я стою по одну сторону пропасти, полная любви, которую мне подарили. А они по другую, в холодной пустоте, которую им подарила жизнь. И знаете что? Я, Нина Орешкина, собираюсь их обоих оттуда вытащить…