Глава 21

Нина Закрываю дверь спальни. Подхожу к кровати, и по телу пробегает крупная, ни с чем не сравнимая дрожь. Колени подкашиваются, в груди бьется сотня диких птиц. Я сделала это! Я их сделала! Эти два матерых хищника, эти самцы-доминаторы лежат там, в гостиной, побежденные не силой, а тем, что Макар назвал херней. Но эйфория – опасное чувство. Оно кружит голову и заставляет забывать о реальности. А реальность такова, что дядя Степа не спит ночами, пока я заперта в золотой клетке с двумя тиграми, у которых только что поцарапали самолюбие. Хочу услышать его голос. Нужно убедиться, что я все еще та Нина Орешкина, которая борется не ради азарта, а ради семьи. Подхожу к телефону, пальцы дрожат, когда набираю знакомый номер. – Нина! Родная! Как ты? – голос дяди, такой родной и полный тревоги, словно укутывает теплым одеялом и одновременно от него щемит в груди. – Все хорошо, дядя. Все хорошо, – говорю мягко. Я не лгу. На данный момент это чистая правда. – Они… выставили новые условия. Честные. Я справляюсь. – Мне тут ребята из соседнего бара предлагали деньжат в долг… Может, все же… – лепечет он, и я слышу, как ему стыдно за свою беспомощность. – Нет! – обрываю резче, чем хотела. – Ни в коем случае! Ты слышишь меня? Мы не будем больше никому должны. Я все решу. Обещаю. Через четыре дня вернусь, и мы заживем, как раньше. Даже лучше. Подожди, пожалуйста! Он что-то еще бормочет, уговаривает беречь себя, а я вновь окунаюсь в свою битву. Его слова не ослабляют меня. Они закаляют. Я должна победить! Не для того, чтобы потешить свое эго, а чтобы спасти близкого человека. Чтобы дядя никогда больше не слышал в моем голосе и тени страха. Кладу трубку. Тишина в комнате снова начинает давить, но теперь она другая. Это передышка перед новым боем. Мне нужно собраться. Лучший способ – учеба. Открываю ноутбук, погружаюсь в свою ВКР. Тема «Роль алекситимии в формировании сексуальных дисфункций у мужчин» сегодня кажется не просто научной работой, а практическим руководством к действию. – Пациенты с высоким уровнем алекситимии, – печатаю я, – часто используют гиперкомпенсацию в виде демонстративной маскулинности и агрессии, как защитный механизм от непереносимых, неосознаваемых эмоций… Герман. Это же про него. Его холодный расчет и манипуляции – это идеально отлаженный механизм, скрывающий… что? Какую боль? Какую пустоту? Он не может попросить, он может только приказывать, потому что просьба для него – признание слабости, уязвимости. А уязвимость в его мире равносильна смерти. – …В то время как другие, – продолжаю я, глядя на строки текста, но видя перед собой Макара, – могут прикрывать свою эмоциональную неграмотность вспышками ярости и отрицанием любых чувств, кроме гнева и похоти. Макар. Его «не в моем вкусе», его рык и попытки все свести к примитивному «трахнуть» – это такой же крик о помощи, как и у Германа, только на другом языке. Ярость – единственная знакомая ему эмоция, единственный способ коммуникации. Увлеченно пишу, делаю пометки, и мой академический труд превращается в шифр, ключ к разгадке двух самых опасных и притягательных мужчин в моей жизни. Я изучаю их не как врагов, а как клиентов. И в этом моя сила. Так проходит день. Почти не выхожу из комнаты, только к вечеру чувствую, как желудок урчит от голода. Нужно спуститься, рискнуть встретиться с ними. Подготовить почву для завтрашней битвы, о форме которой я пока не имею ни малейшего понятия. Спускаюсь на кухню. Тишина. Выдыхаю, решив, что бандитов нет, но, заглянув в гостиную, замираю. Макар сидит на подоконнике у панорамного окна, уперев лоб в холодное стекло. Он не рычит, не кричит. Просто смотрит на город, и в его позе читается непривычная усталость. Герман стоит у бара, но не пьет. Вертит в пальцах тяжелый бокал, его взгляд задумчив и сосредоточен. Они оба поворачиваются ко мне, когда я делаю нерешительный шаг. Жду насмешки, злости, вызова. Готовлюсь парировать. Но Герман просто говорит, и его голос лишен привычного яда. Он звучит ровно, почти… уважительно. – Ты была великолепна сегодня. Я не ожидал такого уровня контроля, золотце. От неожиданности теряю дар речи. Это не игра. Признание. И оно обезоруживает сильнее любой угрозы. Макар фыркает, но без злобы. Словно подтверждает. – Да уж, булочка… задала жару… Он спрыгивает с подоконника и направляется на кухню. Слышу, как гремит посуда, и через пару минут Макар возвращается. В его руках тарелка. На ней аккуратно разложены три идеальных бутерброда: на хрустящем хлебе грудинка, спелый авокадо, нежная моцарелла и руккола. – На, – коротко бросает он, протягивая мне тарелку. – У тебя там в животе революция готовится. Без сил завтра никому не будешь нужна. Беру тарелку. Она теплая. Он даже разогрел хлеб. Наши пальцы соприкасаются. Я стою с этими дикими мужчинами в полумраке огромной квартиры. Они не нападают. Они наблюдают. И в их взглядах я читаю то же, что и в своих академических выводах – интерес, замешательство и назревающую одержимость. – Спи спокойно, золотце, – тихо говорит Герман, и его серо-голубые глаза в полутьме кажутся бездонными. – Завтра… будет новый день. Я отступаю к лестнице, держа в руках тарелку, которая ощущается как граната. Эти мужчины нарушили все мои прогнозы. Они не стали мстить за поражение, а проявили… человечность. И это пугает меня гораздо больше, чем их ярость. Потому что против монстров у меня есть план. А что я буду делать с мужчинами, в которых вдруг увидела что-то настоящее?