Глава 25

Нина Мои пальцы замирают в его шелковистых волосах. Я жду. Герман не отталкивает. Его голова под тяжестью моей ладони чуть наклоняется, щека почти касается кожи. Тишина становится оглушительной. Потом я чувствую, как мощное мужское тело обмякает. Герман не двигается, но я чувствую капитуляцию в этом расслаблении. Он медленно отстраняется. Это движение лишено привычной грации. Герман проводит рукой по лицу, и когда убирает ладонь, его глаза закрыты. – Я устал, Нина. Голос необычайно глухой и тихий. В нём нет ни бархатной угрозы, ни холодной насмешки. Только пустота и изнеможение. Мой милый… Герман открывает глаза и смотрит не на меня, а куда-то внутрь себя. Говорит, отдавая приказ самому себе: – Всё. Хватит. Игры, испытания, правила… Ты свободна. Долг Степана аннулирован. Можешь уйти прямо сейчас. Я попрошу Макара отвезти тебя куда скажешь. Ты выиграла, Нина… Эти слова должны были меня обрадовать. Я свободна! Но они падают в тишину кабинета, не вызывая внутри моей души ни всплеска, ни эха. Только чувство ледяной неправильной пустоты. – Нет, – говорю тихо, но четко и уверенно. – Я не согласна. Герман поворачивается ко мне. В его серо-голубых глазах нет злости или гнева, лишь утомлённое недоумение, будто я говорю на непонятном языке. – Нет? – переспрашивает он. – Это же то, чего ты добивалась с первого дня. Свобода. Списание долга. Возвращение к нормальной жизни. – Моя жизнь теперь здесь, – выдыхаю и осознаю, что это чистая правда. Не та, от которой щемит сердце, а та, что проросла корнями сквозь страх и возбуждение, через лед и пламя. – Или нигде. Вы оба вломились в неё, как ураган. Сломали все мои представления о мире, все принципы. Вы стали важны. Не как похитители, а как мужчины. Вы стали частью моей жизни. И я не могу просто взять и вычеркнуть это. Не хочу! Герман моргает, но его лицо остаётся непроницаемым. В глазах появляется необычная для него сломленность и уязвимость. – Сегодняшнее испытание… – его голос срывается. Герман отворачивается к окну, снова собирая воедино рассыпанные крупицы контроля. – То, что было с Макаром… Это уничтожило меня, Нина. Не его победа. А моё поражение. Мне тошно от самого себя. От того, что я создал. Я больше не могу идти этим путём. Строить лабиринты, в которых задыхаюсь сам. Игра окончена. С меня хватит. В его словах слышу окончательный приговор. Не мне, а всей его системе. Герман сломался. И это страшнее любой его ярости. – Тогда завершим её правильно, – говорю, присаживаясь на колени рядом с его креслом. Накрываю его большую сильную руку своей. – Не бегством. Не аннулированием. У нас еще три испытания. Я сама придумаю правила. И если вы их пройдёте… игра закончится не потому, что ты устал. А потому, что она больше не нужна. Герман не спорит. Просто ждёт. Его покорность – самая страшная вещь, которую я видела. – Испытание пятое. «Уязвимость», – шепчу я. В голове выстраивается чёткий, ясный план. – Вы меняетесь ролями. На двадцать четыре часа. Макар должен проявлять только нежность. Говорить тихо. Касаться бережно. Заботиться. Никакого рыка, никакой грубой силы, никакого звериного напора. Только то, что он прячет глубже всего. Герман ухмыляется. – А твоя задача, Герман, – продолжаю, глядя в потеплевшие серо-голубые глаза, – проявлять эмоции. Все, что возникают. Разозлился – кричи, хлопни дверью. Стало смешно – смейся. Захотел чего-то – не просчитывай последствия, просто попроси или возьми. Раздражение, радость, досада, усталость… Всё, что угодно. Но без холодной маски. Без анализа. Без этой твоей вечной стратегии. Только живая, немедленная, настоящая реакция. Мужчина замирает. Вот оно! То, чего он боится и от чего бежит. Страшнее угрозы смерти. Открыть внутренние шлюзы и позволить всему, что он годами давил в себе, хлынуть наружу. Перестать быть крепостью и стать… человеком. – Это жестоко, – произносит наконец, и его голос звучит тихо, без обвинений. – Это необходимо, – отвечаю. – Вы оба застряли в своих ролях. Зверь и Стратег. Пора сломать шаблоны. Принимаешь вызов? Или ты действительно сдаёшься полностью? Тогда мне и правда стоит уйти… Долгая пауза. Герман смотрит на наше отражение в стекле: на моё решительное лицо и свое усталое и опустошенное. – Он не выдержит и часа, – хрипит Герман, намекая на Макара. – А ты? – бросаю я. – Сможешь хотя бы на минуту перестать всё контролировать? Он медленно поворачивается ко мне. В глазах моего бандита больше нет пустоты. Там сейчас бушует буря эмоций: страх, сопротивление, вызов и подо всем этим крошечный дрожащий проблеск чего-то похожего на надежду. – Хорошо, булочка, – говорит Герман. Голос по-прежнему хриплый, но в нём появляется былая, свойственная ему твердость. – Я принимаю твое испытание. Но помни – впереди ещё три. Два из них ты придумаешь сама. Мы не заканчиваем. Мы просто меняем правила. Он смотрит на меня, и в его взгляде уже нет прежней холодности. Есть тяжёлая, усталая готовность идти до конца. Но он чувствует, что в этой дороге не будет один. Его «Я» сейчас умирает. Рождается хрупкое «Мы». И своим испытанием я помогу ему… – Но будь готова, – говорит Герман. – То, что вырвется на свободу, может оказаться монстром… Я не улыбаюсь. Киваю, принимая все условия. – Тогда пора будить твоего зверя. И научить его быть нежным…