Глава 27

Нина Аромат корицы и горячего масла витает на кухне, такой уютный и обманчиво-мирный. Я замешиваю тесто для оладьев ритмичными, почти медитативными движениями. Это мой маленький акт нормальности, островок спокойствия в океане безумия, в котором я живу. В котором осталась добровольно. Но мысли неумолимо возвращаются ко вчерашнему вечеру. К вспышке Германа и тихой, яростной нежности Макара. Они оба прошли моё испытание, разорвав свои панцири изнутри. И теперь, глядя на идеальные пузырьки на поверхности первого оладушка, я понимаю: мы на пороге чего-то нового. Или на краю пропасти. Именно в этот момент вибрирует телефон. Звонит дядя. – Нина! Родная, ты не поверишь! – его голос не просто радостный, он истерично-ликующий, что сразу настораживает. – Ко мне приходила полиция! Говорят, эти Огневы под прицелом! За ними уже следят, дело раскручивают, скоро возьмут! Говорят, мы свободны! Слышишь? Ледяная волна ужаса проносится вдоль позвоночника. Подозрения мгновенно вгрызаются в душу. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком… странно… – Дядя, слушай меня внимательно, – говорю спокойно. – Ничего не делай. Никуда не звони. Ни с кем не говори. Запрись дома и жди, я выясню все и наберу тебе. Это очень важно. Это может быть ловушка. Он что-то бормочет, сбитый с толку моей реакцией, но дает обещание. Кладу трубку и смотрю на подгорающий оладушек. Логика, Орешкина, где твоя логика? Полиция не работает так. Не приходит с радостными вестями к родственникам должников, когда «раскручивает дело» на крупные фигуры. Это провокация. Грубая и топорная. Но на кого она рассчитана? На дядю? На меня? Через полчаса слышу звук ключей в двери. Мои бандиты вернулись. Вхожу в гостиную и замираю. Герман сбрасывает куртку, и в его осанке нет ни тени утренней усталости. Он собран. А глаза… В его серо-голубых глазах больше нет льда. Там горит холодный, чистый огонь. Макар не рычит, не злится. Он подходит ко мне и в его глазах сконцентрированная, звериная собранность. Взгляд скользит по мне. На красивых губах появляется ухмылка. – Завтрак готов, – говорю, будто ничего не происходит. Садимся. Едим почти молча. – Мне звонил дядя, – нарушаю тишину, откладывая вилку. – Сказал, что к нему приходила полиция и вас скоро арестуют. Наш долг аннулирован. Что это было? Пауза. Мужчины переглядываются. Всего на долю секунды. Так смотрят два волка, уловившие знакомый запах чужака на своей территории. – Спасибо, что сказала, золотце, – голос Германа бархатный и… почти благодарный. – Информация полезная. Хотя и не совсем точная. – То есть? – поднимаю бровь. – Полиция – громкое слово, – усмехается он, и в его улыбке нет ни капли веселья. – Настоящие имена и лица нам известны. И их интересует далеко не арест. Макар хрипло фыркает, подтверждая. «Конкуренты. Хотят нас выманить. Создать шум». Сердце бьется ровно. Я была права. Это не конец. Это новый уровень игры. И они уже в ней. – И что будете делать? – спрашиваю, поражаясь собственному спокойствию. – Мы разберемся, – говорит Герман, и в его взгляде я вижу обещание. – Но не сегодня. Сегодня у нас, если я не ошибаюсь, шестое испытание. Доверие. – Он откидывается на спинку стула. – Мы не отступаем от правил, булочка. Я пишу дяде предупреждающее сообщение с разрешения Германа. И до вечера пытаюсь занять себя учебой… Когда солнце садится, гостиная погружается в полумрак. Я стою посреди комнаты в одном своем черном кружеве. Руки за спиной. Мягкий ремешок на запястьях не стесняет, но напоминает: ты отдаешь контроль. – Готова? – голос Германа где-то справа. – Готова, – шепчу закрываю глаза. Последнее, что вижу, это шелковый шарф в его руках. Мир тонет в бархатной тьме. Обострение чувств оглушает. Слышу их дыхание: ровное у Германа, чуть более тяжелое у Макара. Чую запахи: древесный парфюм и холодный расчет слева, свежесть, море и ярость – справа. Первое прикосновение. Вздрагиваю. Пальцы прохладные, сухие, невероятно точные. Они не ласкают, а читают. Проводят по линии бровей, как будто стирая тревогу. Скользят по вискам к уголкам губ, заставляя их дрогнуть. Подушечка большого пальца ложится на пульс на шее и замирает, слушая музыку моего страха и желания. Он молчит, но его молчание – целый трактат. – Герман… Второе прикосновение совсем другое. Грубая, горячая ладонь. Она не изучает, а заявляет права. Ложится мне на живот, чуть ниже пупка, и я вся мгновенно вспыхиваю ответным огнем. Его пальцы впиваются в мои бедра, чуть приподнимая меня, и я чувствую его силу. Затем его губы, обжигающие, влажные, прижимаются к коже на внутренней стороне запястья. Там, где бьется жилка. Это печать его преданности. – Макар… Они не сговариваются, но действуют в ужасающей, идеальной гармонии. Развязывают мне. Я все еще слепа. И от этого каждое ощущение словно яркий удар током. Чьи-то губы (Германа? Они умелые, влажные) находят мои, сминают их глубоким, исследующим поцелуем. В то же мгновение другой рот (Макара, он жадный, с привкусом соли) захватывает сосок, закусывает его через кружево, и по спине пробегает сладкая судорога. Падаю назад, но мне не дают упасть. Одна пара рук ловит меня под коленями, другая поддерживает спину. Меня переносят, кладут на что-то мягкое (диван? ковер?). Я тону в море прикосновений. Язык, скользящий по ребрам. Зубы, впивающиеся в мягкость бедра. Макар, который уже не читает и не метит, а требует, входя в меня пальцами с тихим, победным рычанием, в то время как Германа губами пьет мой стон. Не знаю, где заканчивается один и начинается другой. Они – единая стихия, а я – ее эпицентр. Их руки, губы, тела вокруг меня, и я перестаю быть Ниной. Становлюсь чистым ощущением, воплощенным желанием, трепещущей нитью между двумя полюсами – ледяным и огненным. Пламя животной жажды лижет кожу, сжигая последние мысли, страхи, условности. Мир сужается до звуков их дыхания, хриплых стонов, влажного шороха кожи о кожу, до вкуса их пота и соли на моем языке. Нас больше не сдерживают роли. Макар отдает свою ярость, превращая ее в неистовую, животную нежность. Герман не просто чувствует, и его холодная точность становится проводником безумного, отчаянного наслаждения. Я на грани. Еще мгновение – и меня разорвет на части от этой двойной, невыносимой волны, накрывающей с двух сторон. Но последнее слово не сказано… – Стоп! – хрип срывается с губ. Мужчины замирают. Тяжелое, прерывистое дыхание сливается в один гулкий звук. Грудь Макара прижимается к моей спине, его сердце колотится, как безумное. Дыхание Германа обжигает мою щеку. Его рука все еще лежит на моем бедре. Я медленно сажусь. Шелк шарфа съезжает с волос на плечи. Свет кажется слишком ярким. Я смотрю на разгоряченные, серьезные лица своих мужчин, на глаза, в которых отражается та же буря, что и во мне. В них нет ни зверя, ни стратега. Есть только мужчины, которые только что отдали мне все, что у них было, без остатка. Откашливаюсь. Голос все еще дрожит, но в нем есть уверенность. Я решила… – Я готова выбрать…