Глава 28

Нина После моих слов повисает тишина. Я сказала это! Я готова выбрать… Они оба смотрят на меня. Герман с застывшим лицом стратега, попавшего в тупик, Макар с диким животным напряжением в могучих мышцах. – Точно? – хрипит Макар, сжимая пальцы в кулаки. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот сломает ребра изнутри. – Выбрать… не выбирать, – вырывается у меня. Это звучит как признание и приговор самой себе. – Я не могу. Если я скажу «он», а не «ты», моё сердце… оно разорвется пополам. И обе половинки умрут. Я влюблена без памяти. В твою ярость, – киваю на Макара, – и в твой лед, – перевожу взгляд на Германа. – В ту нежность, что вы оба прячете. Если один из вас исчезнет… исчезнет и часть меня. Я останусь калекой. Герман закрывает глаза. Проводит рукой по лицу, и этот жест такой усталый, человечный, что мне хочется плакать. Он не хочет? – Ты понимаешь, во что это нас втягивает, Нина? – его голос тихий, без привычного бархата. – Это не игра на неделю. Это навсегда. Со всеми сложностями, условностями этого дерьмового мира. Нас будут презирать и никогда не примут такой союз. – Условия этого мира нас уже сожгли дотла, – рычит Макар. Он смотрит не на меня, а на Германа. – Я всегда делил с тобой все. Паёк в том дерьмовом приюте. Крышу над головой. Пули, которые летели в нашу сторону. – Он делает шаг, его плечо почти касается плеча Германа. – Почему бы не разделить… ее сердце? Он произносит это слово «сердце» с такой неловкой, грубой нежностью, что у меня ком встает в горле. Герман открывает глаза. Серо-голубые глубины встречаются с карими омутами Макара. Минута молчания, где идет безмолвный диалог длиною в жизнь. Потом Герман выдыхает. Кивает. Это не согласие, а скорее вынужденная капитуляция. – Значит… попробуем, – говорит, и это звучит как клятва. – Без игр. Без правил. Кроме тех, что установим втроём. Теперь ты наша, булочка… и этой твой выбор. И прежде чем я успеваю что-то сказать, Макар наклоняется и подхватывает меня мощными руками. Я взвизгиваю от неожиданности, хватаюсь за его шею. Он несет меня, как свою законную добычу, вырванную из лап судьбы и условностей. Я впервые в его спальне. Здесь нет холодного блеска спальни Германа. Это звериное логово. Стены темно-серые, с одной стороны грубая кирпичная кладка. Мебель массивная, из темного дуба, кровать широкая, с простым кованым изголовьем. На тумбочке не книги, а коллекция зажигалок, старинных и современных. На стене большая абстракция в багровых и черных тонах, похожая на взрыв или бурю в океане. Пахнет дорогим табаком, его морским парфюмом и чем-то мужским, по-настоящему животным. Макар опускает меня на прохладные простыни и отступает на шаг, давая подойти Герману. Они оба стоят надо мной, два силуэта на фоне приглушенного света, и я чувствую себя одновременно и святыней, и добычей. Мужчины двигаются, не сговариваясь. Герман опускается на колени у изголовья. Зарывается пальцами в мои волосы, оттягивая голову назад. Его губы нападают на мои, не целуют, а захватывают. Языком бандит жестко толкается в мой рот. Проникает глубоко. Властный, требовательный. Я стону Герману в губы, когда его свободная рука срывает с меня последние лоскуты черного кружева. Большой ладонью он грубо обхватывает грудь, большой палец трет твердый и набухший сосочек. Выгибаюсь от ярких вспышек удовольствия в теле. – Великолепные, сочные сиськи, – хрипит Герман мне на ухо. – Искусственно такие не сделаешь. Трахну тебя между них, когда мы с Макаром закончим с киской и попкой. Макар садится у меня в ногах. Горячими ладонями обхватывает мою ступню. Он не целует. Он вкушает. Губами и языком скользит между пальцев ног, заставляя меня дергаться от щекотки, переходящей в жгучую волну желания. Макар поднимается выше, его щетина царапает нежную кожу икр. Бандит впивается губами во внутреннюю сторону колена, и я вскрикиваю. – Тихо, булочка, – рычит он, не отрываясь. – Вся твоя сладость сейчас наша. И мы ее вылижем до капли. Его путь медленный, мучительный. Каждый поцелуй – словно ожог. Каждое прикосновение языка – клеймо. Макар раздвигает мои бедра властным движением с силой, не оставляющей места для стыда. Его дыхание обжигает мою мокрую, пышущую жаром плоть. Я выгибаюсь, но Герман прижимает меня к матрасу, его рот сейчас на моей шее, он сосет кожу, оставляя синяк-метку. – Герман, я не могу… не могу… боже… – лепечу я, но Макар не дает договорить. Он проходит горячим и влажным языком вдоль моей промежности, слизывая влагу. Меня словно током прошибает. Макар набрасывается на мой клитор, зажимает губами, сосет, а кончиком языка бьет в самую чувствительную точку быстрыми, невыносимыми толчками. – Ох, блядь… она вся течет, – слышу я его хриплый голос. – Глянь, Гера, какая мокрая… только наша… Герман отрывается от моей шеи, глазами скользит вниз. Издает животный возбужденный рык. – Чистая, сладкая. И вся наша, – говорит он, и его палец, скользкий от моих соков, входит в меня следом за языком Макара. Их действия синхронны: язык бьет по клитору, палец Германа глубоко находит какую-то точку, от которой все внутри сжимается в тугой, почти болезненный ком наслаждения. – Кончай, золотце. Дай нам посмотреть…