7. Избранный

— То есть... ни одна другая девушка не проходит военную подготовку? — мой голос предательски дрогнул, а сердце забилось чаще. Утренние наблюдения, которые я списывала на туман и суматоху, теперь обрели зловещий смысл. Я не просто не видела других девушек — их здесь вообще не было.

— Нет. Ты уникальна, — произнёс он с явной иронией. — Как гвоздь в сапоге. Я, конечно, пытался добиться твоего перевода. Решил, что произошла какая-то ошибка. Но главнокомандующий... лично отклонил мою просьбу. Сказал, чтобы я работал с тем, что мне дали.

Ледяная волна пробежала по спине, заставляя замереть. Лично отклонил. Но почему? Что я такого сделала? За что меня отправили именно сюда?

— Я доброволец, — выпалила я, хватаясь за единственное объяснение, которое приходило в голову. — Может, причина в этом?

При этих словах его лицо выразило искреннее удивление. Он выпрямился во весь рост, скрестив руки на груди. В его позе появилось внезапное напряжение, плечи напряглись, а мышцы на руках обозначились рельефнее.

— Ты... кто?— его вопрос прозвучал резко, почти с нервозностью, будто он не мог поверить в услышанное.

— Доброволец, — повторила я, не понимая его реакции.

— Хочешь сказать, что по собственному желанию оказалась в этом аду? — в его прищуренных глазах вспыхнули острые, почти яростные искры. Тёмные зрачки расширились, придавая взгляду хищное, угрожающее выражение.

— Тогда всё понятно, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Вызвалась вместо кого-то, да? Прикрыла собой какого-то труса?

Его губы искривились в саркастической усмешке, обнажив ряд идеально белых зубов.

Я молча поднялась со стула, сжав челюсти до хруста. После его слов о «трусе» внутри меня закипела такая ярость, что затмила даже страх. Как он смел? Бросать такие слова, не зная ровным счётом ничего! Каждая клеточка моего тела наполнилась гневом, руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Не смей так говорить! — сорвалось с моих губ. Голос дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Никакой он не трус!

И тогда он двинулся.

Это не просто движение, а мгновенное слияние с тенью. Только что он стоял напротив, а в следующее мгновение грубые пальцы в плотной перчатке уже впивались в мой подбородок с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат кости. Я не успела даже моргнуть — настолько стремительно он двигался.

Его скорость была сверхъестественной, пугающей, почти нереальной. О богиня, да он же из того самого элитного подразделения, куда берут только тех, кто уже перестал быть обычным человеком! Тех, о ком ходят зловещие легенды, тех, кто обладает силой, превосходящей человеческое понимание.

Ледяной ком страха сдавил горло стальными тисками, лишив меня возможности дышать. Воздух словно застыл в лёгких, а кровь отхлынула от лица. В его глазах, глубоких и непроницаемых, читалась такая мощь, такая пугающая сила, что я замерла, словно мышка перед лисом. Каждую клеточку моего существа парализовало от ужаса — я не могла ни пошевелиться, ни издать хоть звук.

Его пальцы, сильные и безжалостные, впивались в мою кожу, оставляя болезненные следы. Я не смогла сдержать шипение от острой боли, пронзившей тело. Мышцы непроизвольно напряглись, пытаясь отстраниться, но его хватка оказалась крепкой.

— Кажется, ты забыла, с кем говоришь, девочка, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела такая сила, что у меня подкосились ноги. Серо-зелёные глаза вспыхнули изнутри, становясь светлее и бездоннее. В их глубине затаилось что-то древнее и опасное, отчего по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. — Понравилось ночевать на улице?

— Нет, — выдохнула я, и собственный голос прозвучал так жалко и испуганно, что я возненавидела себя ещё сильнее.

— Тогда скажи мне «спасибо» за лечение и свали отсюда. — Его пальцы всё ещё сжимали мой подбородок, заставляя смотреть в его глаза — холодные, как утренний иней, и такие же безжалостные.

Я попыталась вырваться, но он не ослаблял хватку, выражая спокойное, хищное ожидание. Он знал, что я сломлюсь.

— Спасибо, — зло произнесла я, и мои собственные слова обожгли горло.

Пальцы командира разжались. Я отпрянула, и ноги сами понесли меня к выходу, к щели дневного света, казавшейся спасением. Я выскочила за дверь, не желая больше оставаться с этим чудовищем рядом.

Я нервно провела пальцами по коже подбородка, пытаясь стереть жгучее воспоминание его прикосновения, но оно въелось глубже, чем синяк.

С этого дня я поняла: нужно держаться от него подальше. Стать тенью, пылью, невидимкой. Да чем угодно, лишь бы никогда не оставаться с ним наедине! Этот парень не просто командир. Он один из тех, на кого ядовитый туман подействовал иначе. Не сгноил заживо, как моего отца, не подточил изнутри, как брата. Нет. Он вдохнул в него нечто хищное, чужеродное, что пряталось под маской человеческого тела.

Их называли «Избранными». Щитом империи и её последней надеждой. Говорили, они могут голыми руками останавливать чудовищ, их сила — это дар, порождённый той же бездной, что породила и саму угрозу. Но, глядя в его глаза, я понимала: дар и проклятие — две стороны одной медали. И если туман безжалостно отнял жизнь у моего отца, то ему он подарил силу, от которой стыла кровь в жилах.

Я медленно возвращалась на плац, парни, из моего отделения, развалились на скамье с видом хозяев положения, даже не думая приступать к бегу. Блондин, увидев меня, показал отвратительный, неприличный жест, потирая большой палец о ладонь. Его тупое лицо расплылось в ухмылке. Я зло фыркнула и плюхнулась на лавку поодаль, чувствуя, как жар стыда и гнева разливается по щекам. Какой смысл что-то им доказывать? Их убогие умы видели лишь то, что хотели видеть.

— Может, и со мной сходишь, ущербная? — бросил блондин, похабно подмигнув. От этого слова меня передёрнуло, будто от прикосновения чего-то склизкого. Ущербная...

Я стиснула зубы, впиваясь взглядом в землю, и попыталась игнорировать его. Сквозь силу. Внутри всё рвалось наружу — хотелось броситься на него, врезать по его самодовольной роже, пусть даже мои худые руки не смогли бы причинить ему настоящего вреда. Но я сжалась в комок. Нельзя. Никакого внимания. Никаких скандалов. Иначе, после ночи в казарме, можно не проснуться.

— Что, мы не в твоём вкусе? — встрял другой, сто девятый. — Конечно, лучше подлизаться к командиру. Может, возьмёт в прислуги, будешь сапоги ему чистить.

Это была последняя капля. Я молча поднялась со скамьи, чувствуя, как трясутся колени. Не от страха, а от бессильной ярости. И, не глядя на них, рывком рванула в лёгкий бег по периметру плаца.

Я бежала, уставившись в туманную пелену за оградой. Сквозь колючую проволоку и ржавую решётку едва угадывались очертания тёмного леса. Их гнусные крики и свист постепенно тонули в шуме крови в ушах. Я отключилась. Заставила себя не слышать, не чувствовать. Пусть себе лают. Мне всё равно. Единственное, что имело значение сейчас — это ритм шагов, жжение в лёгких и туман впереди, который скрывал всё. Нужно было просто бежать. Вперёд. Сквозь боль, сквозь унижения. Просто бежать.

— Номер сто пять и сто девять! Вы не расслышали приказ? Бегом марш! — ледяной голос командира рассек воздух.

Небольшая, едва заметная улыбка коснулась моих губ. Пусть мелкая, но победа.

Я надеялась, что командир, увидев моё рвение, кивнет и отпустит. Но вместо этого он лишь злобно зыркнул на меня, и в его взгляде я прочла не одобрение, а раздражение. Он небрежно достал из кармана куртки сигарету, чиркнул зажигалкой, и яркая вспышка осветила его резкие черты на мгновение. Из его губ вырвалось облачко едкого дыма, которое медленно растворилось в ядовитом тумане. «Как будто в воздухе и так недостаточно отравы,- с горькой усмешкой подумала я.- Почему бы не усугубить?».

Командир неотрывно следил за мной, в то время как два парня, толкаясь и ругаясь, как испуганные школьники, рванули в бег. Я первая отвела взгляд, уставившись в землю перед своими стоптанными ботинками. Не нужно нарываться. Не нужно встречаться с ним глазами.

«Тихая и незаметная. Тихая и незаметная», — затвердила я про себя, как мантру, пробегая очередной круг. В этом была моя единственная стратегия выживания. Стать тенью. Стать никем.

На десятом круге ноги подкосились сами собой. Земля ушла из-под ног, мир опрокинулся, и я с глухим стухом грохнулась на сырую, утоптанную землю. В ушах стоял оглушительный звон, а в легких тлели последние угольки воздуха. Мимо, тяжело дыша, промчался Сто пятый. Его лицо, полное тупого, звериного торжества, на мгновение скользнуло по мне. Надо же, какой герой — обогнал девчонку.

Стиснув зубы до хруста, я поднялась. Снова заковыляла, превращая бег в жалкое, уродливое подражание движению.

— Сто шесть, достаточно. В казарму.

Голос командира прозвучал ровно, беззлобно. Не гнев, не одобрение — ледяная, тотальная усталость. Будто я — надоедливая муха, которую он наконец отмахнул рукой.

Я не удостоила его взглядом. Не проронила ни звука. Просто развернулась и поплелась прочь. Длинное, металлическое укрытие десятого отделения маячило впереди уже не тюрьмой, а желанным укрытием в этом аду.

Единственной мечтой было рухнуть на свою койку, вжаться в тонкое, вонючее одеяло и провалиться в небытие. Мне совершенно плевать на липкую грязь на униформе, на едкий запах пота, исходивший от меня. Я на пределе. Тело требовало отдыха — сна, который стёр бы всё, хотя бы на пару часов.

Я с трудом отодвинула тяжелую конструкцию, служившую дверью, — металлические листы, грубо прикрученные к ржавой арматуре. Шум, царивший в казарме секунду назад — гул голосов, скрежет, — оборвался на полуслове. Я шагнула внутрь, и на меня обрушилась стена полной тишины. Все сразу уставились на меня.

Мужчину, с койки по соседству, скривило отвращение.

— Я уж думал, тебя на кухню определили, —сипло бросил он. — Там бабам самое место.

По помещению прокатилась волна сдержанного, одобрительного смеха. Не присоединился к ним только «Солнышко». Он сидел на своей кровати, уставившись в пол, словно пытался исчезнуть из этого места, хотя бы в своей голове.

Я просто закатила глаза, истощение перевешивало даже гнев. Не глядя на них, я дошла до своей койки и рухнула на неё лицом вниз, как подкошенная.