8. Драка

Блаженная пустота сна накрыла меня с головой. Жёсткие доски под тонким матрасом, отсутствие подушки — всё это растворилось в бездонной усталости. Тело, доведённое до предела, наконец-то отключилось, и ничто больше не имело значения.

Пока в мою спину не впились тысяча ледяных игл.

Я резко подскочила на койке, содрогаясь от шока. Холодная вода залилась за шиворот, промокшая одежда липла к коже, а с волос струились ледяные ручейки. Сознание металось в тумане, не в силах понять, где я. Пока взгляд не наткнулся на злорадную рожу лысого. Он стоял над моей кроватью, с пустым ведром в руках, и его тупое лицо расплылось в ухмылке.

— Умойся, ущербная. От тебя за версту воняет потом и гнилью, — сипло прошипел он.

Что-то во мне надломилось с тихим хрустом. Не страх, не унижение — слепая, всепоглощающая ярость, застившая глаза кровавой пеленой. Тишина и покорность? Нет. В этом аду тебя съедят заживо, если не показать клыки!

Я молниеносно поднялась на ноги и с рывком прыгнула на него, повалив с ног. Он грохнулся на спину с глухим проклятьем, опешив от такой реакции. Он по всей видимости ждал от меня слёз, покорности.

Пока этот урод приходил в себя, я со всей дури врезала ему кулаком в лицо. Удар пришёлся точно в переносицу — хруст кости отдался в костяшках пальцев коротким, влажным щелчком.

Из его ноздрей хлынула тёмная струя крови, растекаясь по щекам и губам. Но его чёрные, пустые глаза не выразили боли — лишь дикий, хищный блеск. Ему словно понравилось.

Ответный удар последовал мгновенно. Он швырнул меня с себя, я ударилась спиной о чужую койку и, пытаясь отползти, поняла: бой только начинается. И пощады не будет.

— Все видели, что это она первая напала? — поднявшись на ноги, он широко раскинул руки, апеллируя к толпе. Его голос стал громким, уверенным, как у зазывалы на представлении.

Казарма ответила гулким рёвом одобрения. Он победно ухмыльнулся, обнажив зубы, испачканные кровью, стекавшей с носа. Его улыбка была кровавой и безумной. Он медленно двинулся в мою сторону, и каждый его шаг отдавался в тишине, наступившей после общего крика.

Долго думать не оставалось времени. Я подскочила на ноги, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Я готова драться. Да, наши весовые категории несопоставимы — он высокий и жилистый, а я — щуплая девчонка. Но в его худобе таилась змеиная гибкость, а в моей — отчаяние загнанного зверька. Это могло сыграть мне на руку, если только он не вырубит меня одним ударом.

— Ох, вы только посмотрите! — он фальшиво рассмеялся, и его глаза, словно у голодной акулы, блестели мокро и неприятно. На его гимнастерке я наконец разглядела номер: сто два. — Она собирается со мной драться. Ну давай, попробуй. Я тебя одной левой размажу по полу.

Он встал в уродливую, но устойчивую стойку, сжав кулаки с привычной практичностью человека, который делал это не раз.

Выбора нет. Отступить, струсить — значит подписать себе приговор на каждую последующую ночь. Проиграть не так страшно, как сбежать. Пусть он изобьёт меня до полусмерти, пусть моё лицо превратится в кровавое месиво — но я хотя бы попытаюсь дать сдачи.

Я бросилась вперёд, пытаясь использовать свой малый рост: пригнулась, нырнула под его замах и с разворота ударила в солнечное сплетение. Удар оказался слабым, как щелчок по броне. Он лишь фыркнул, и его локоть, точный и жёсткий, пришелся мне по затылку.

В глазах взорвалась белая вспышка, мир поплыл и зазвенел. Я потеряла ориентацию, едва устояв на ногах. Но инстинкт заставил меня отпрянуть — как раз в тот момент, когда его кулак со свистом рассек воздух на том месте, где секунду назад была моя голова.

И тогда он пошёл в настоящую атаку. Его длинная нога с силой, не оставляющей шанса на спасение, взметнулась вверх и впечаталась мне в грудь. Воздух с хрипом вырвался из легких, и я отлетела на несколько метров, ударившись спиной о ножки чьей-то койки. Адская, разрывающая боль сковала грудную клетку. Чёрт, я не могла вдохнуть. Мир поплыл перед глазами, а в желудке поднялась тошнотворная волна.

Я лежала в проходе между кроватями, беспомощная, как раздавленный жук. Он не дал мне и секунды, навалившись сверху всем весом. Его кулаки, твердые как булыжники, принялись размеренно, с мерзким хрустом, долбить по моим рёбрам. Я закричала — нечеловеческий, животный вопль, вырвавшийся помимо воли. Боль была настолько всепоглощающей, что стирала всё остальное.

— Пой, пташка! Пой! — его голос сипел у самого уха, слюна брызгала мне в лицо. — Мне нравятся твои крики!

Он был в исступлении, безумен, и каждый удар приходился в одно и то же место, углубляя агонию. Я пыталась прикрыться руками, но это выглядело жалко и бесполезно, словно травинка пытается остановить падающий камень. Во рту появился солоноватый, металлический привкус крови.

— Прекрати! Хватит! Ты убьешь её! — чей-то отчаянный крик прорвался сквозь гул в ушах.

Внезапно тяжесть с моих ног исчезла. Я еле поднялась на локтях, чтобы увидеть, как Рыжик, с лицом, искаженным яростью, вцепился в Сто второго сзади. Его локоть мертвой хваткой сдавил шею обидчика, другая рука усилила хватку. Его ноги обвились вокруг ног противника, не давая тому сбросить себя. Лицо Сто второго сначала побагровело, глаза вылезли из орбит, полные дикого ужаса и непонимания. Он беспомощно пытался хватать ртом воздух, а потом его взгляд закатился, и тело обмякло.

Рыжик с отвращением отшвырнул его от себя. Безжизненное тело дёрнулось в нескольких конвульсиях — неприятное, пугающее зрелище. Но через пару секунд грудь Сто второго слабо задышала. Жив. Но побеждён.

Рыжик тяжело дышал, поднимаясь на ноги. В казарме повисла гробовая тишина. Все смотрели на него не с насмешкой, а с леденящим ужасом. Никто не ожидал такого от тихони.

Он быстро подошёл и протянул мне руку. Я взяла её, но острая, пронзительная боль в рёбрах заставила меня согнуться пополам и закашляться.

— Покажи, что он сделал, — его голос дрогнул, и руки, такие холодные, потянулись к застежке моей гимнастерки, пытаясь приподнять мокрую ткань.

Я резко шлёпнула по его ладоням, отбрасывая их прочь. Боль от движения пронзила бок, но ярость была сильнее.

— Не смей,— выдохнула я, и в моëм голосе прозвучала угроза.

Он сжал челюсти, на скулах выступили белые жгуты, но отступил. Вместо этого его рука осторожно обхватила мои плечи, помогая подняться с грязного пола. Он усадил меня на край моей койки, и я тут же скукожилась, прижав колени к груди в тщетной попытке сдавить, усмирить разгоравшуюся в рёбрах боль. Слёзы предательски подступали к глазам, но я впилась зубами в нижнюю губу, заставляя их уйти. Я не стану. Не перед ними.

— Спасибо, — прошептала я так тихо, что слова едва долетели до него. — Но это ты зря. Сейчас вернутся его дружки, и нам обоим крышка.

— А что, по-твоему, мне нужно было сделать? — он тихо выдохнул, и в его глазах заплясали злые искры. — Стоять и смотреть, как он забивает тебя до смерти?

— А кто я для тебя? — прохрипела я, и каждый звук отдавался в груди новым ударом ножа. — Мы знакомы день. Не стоит лезть в такую мясорубку из-за меня. Я сама нарвалась. Это моя вина, не твоя.

Он резко мотнул головой.

— Не хочу это слышать. Лучше покажи, что он успел тебе сделать,— его настойчивый взгляд снова упал на мою гимнастерку, встревоженный моим состоянием.

— Успокойся, Солнышко. Я в порядке, — я выдавила из себя что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Уголки губ дёрнулись от боли, а в глазах стояла серая пелена.

В этот момент на полу зашевелился Лысый. Он закряхтел, словно поднимая непосильную тяжесть. Его глаза распахнулись, в них плескался животный ужас. Он инстинктивно схватился за горло, на котором уже проступали красные следы, и его взгляд, полный ненависти и страха, уставился на моего защитника.

Сто второму понадобилось несколько попыток, чтобы подняться на ноги. Он пошатнулся и, не говоря ни слова, быстрыми, неуверенными шагами покинул казарму. Неясно было, побежал ли он за подмогой к своим приятелям или просто боялся второго раунда с внезапно ощетинившимся Рыжим.

Давление в воздухе спало. Гробовая тишина сменилась натянутым, приглушённым гомоном. Все разом принялись за свои дела, не глядя в нашу сторону, словно только что не наблюдали за тем, как человека чуть не забили насмерть.

Моя койка и одежда всё ещё были мокрыми. Ледяная влага проникала сквозь ткань, неприятно холодила кожу, но притупляла ноющую боль в рёбрах.

— Перестань притворяться, — его голос прозвучал умоляюще. — Дай я помогу. Я же вижу, как тебе больно.

Жалость в его глазах бесила меня сильнее любой боли. Я зло взглянула на него, стиснув зубы.

— Просто не трогай меня. Оставь в покое.

С трудом, сквозь волны тошноты и боли, я развернулась лицом к стене, отворачиваясь от его взгляда. Ненавижу. Ненавижу эту жалость.

Он тяжело вздохнул, но кажется сдался. Я почувствовала, как он поднялся с моей кровати.

Боль из острой, разрывающей превратилась в тугую, тупую волну, накатывающую с каждым движением грудной клетки. Я дышала крошечными, поверхностными глотками воздуха, боясь сделать полный вдох. Внутри всё выло от боли, хотелось кричать, но я лишь стискивала зубы до скрежета, храня гробовое молчание. Сон, короткий и прерывистый, оказался не отдыхом, а еще одной пыткой.

Внезапно сквозь гул голосов, словно лезвие по коже, прорвался хриплый голос командира. Послышались тяжёлые шаги, скрип коек — все смиренно поднимались на построение. Сквозь туман боли, окутавший сознание, я заставила себя подняться. Не выпрямляясь, почти скорчившись, я заковыляла к выходу.

Толкнув тяжелую, скрипящую дверь, я выбралась на улицу. Резкий ветер ударил в лицо, сорвав с губ тихий стон. Мои волосы, собранные в небрежный хвост, яростно бились по плечам.

Командир стоял спиной к нам, прибивая что-то к обугленному деревянному столбу. Монотонные удары молотка звучали как удары сердца этого проклятого места. Когда медленно он развернулся.

— Ваша новая библия, — Он указал молотком на ламинированный лист бумаги, пришпиленный к столбу. — Распорядок дня. Настоятельно рекомендую выжечь его у себя в памяти. С сегодняшнего дня ваша жизнь больше не принадлежит вам. Она измеряется свистками и приказами. Подъём, приём пищи, тренировки, отбой. Всё по минутам. Любое отклонение будет наказано.

Он обвёл нас взглядом, давая словам впитаться.

— Вопросы?— в его тоне ясно звучало, что вопросов он не потерпит.