Глава 12. Пилюля воспоминаний

Я вновь сидела в кресле и гипнотизировала взглядом пилюлю, покоящуюся у меня на ладони. Из пальца медленно сочилась кровь – тонкой тёмной струйкой по запястью. Я порезалась, пока вытаскивала эту чёртову таблетку из осколков.

Боль всё ещё пульсировала в такт сердцу – и, честно говоря, это было к лучшему. Боль отрезвляла. Боль не давала скатиться в очередной приступ эмоций.

Я знала, что это. Пусть у меня и не было магии, бабушка настояла, чтобы я брала теорию по алхимии и артефакторике. С её слов – мало ли, пригодится. Учиться я любила, а потому кое-что я всё же усвоила.

Передо мной лежала пилюля воспоминаний, именно так её величали в народе. Официальное название – сфера энграмной фиксации. Вещь редчайшая. Для её создания нужен не только талантливый алхимик, но и целая прорва золота. А главное – кто-то, кто согласится пережить настоящую агонию. Извлечение памяти – процесс болезненный, изматывающий, и если алхимик был слаб – пилюля рассыпалась в бесполезный порошок. Если воля донора слабела – память стиралась безвозвратно.

Я стиснула зубы, прижав платок к ране.

Каэл.

Неужели он действительно это сделал? Потратил деньги, силы и, судя по его виду, существенно рисковал, чтобы донести до меня какую-то важную правду.

Зачем? Чтобы убедить? Загладить вину? Подкупить доверием?

И какая правда вообще может стоить таких жертв?

Я бы с радостью решила, что это очередной трюк. Но вот только сфера энграмной фиксации не умела лгать. Именно в этом и была её ценность. Воспоминания, запечатлённые в ней, не могут быть подделкой.

И всё равно – внутри бурлило слишком много эмоций, чтобы принять «подарок» так просто. Я не знала, что было в этой капле истины. Но слишком хорошо понимала: если я её проглочу, обратного пути не будет.

Я сделала глубокий вдох, почти злясь на себя за слабость… и проглотила пилюлю.

Она обожгла язык, словно пряное вино. Ледяная змейка скользнула по горлу, растеклась по телу, оставляя за собой дрожь и еле уловимый металлический привкус на языке. Едва я успела выдохнуть – всё поплыло. Пространство зашаталось, будто я шагнула за грань сна и реальности. Меня засосало в омут. Не воды – нет, он был гуще и тяжелее. Омут чужих воспоминаний.

Я видела всё от третьего лица, словно из-за стекла, но ощущала – это была память.

Мальчишки.

Каэла.

Он был ребёнком. Не старше десяти.

Всё вокруг дрожало от запахов: тёплое дерево – полки, в которые навсегда въелся аромат трав. Ваниль и тмин – сдобные булки, что подрумянивались в печи. Только воспоминания из детства бывают такими яркими, такими сочными – будто сама память отказывается тускнеть.

Скромный дом, но уютный. В нём было… по-настоящему тепло. Не от огня, а от живого дыхания большого семейства. Где-то в углу смеялись дети. Слышался стук ложек о глиняные чашки. Чей-то голос рассказывал сказку – слова проплывали мимо, как фоновый шум.

И вдруг – грохот. Дверь распахнулась с такой силой, будто в неё врезался ураган.

На пороге стояла женщина.

Измождённая, израненная, обагрённая кровью – и явно не только своей. Светлые полураспущенные волосы липли к щекам, лицо было пепельным от усталости, а глаза – такими живыми и, несмотря на ужас, полными решимости. Она покачнулась и рухнула на колени прямо на пороге.

Я сразу её узнала.

Мама.

Моя мама.

Живая. Настоящая. Не портрет в рамке. Не сон из детства. Не тёплый рассказ бабушки.

Она была передо мной.

В доме закричали. Кто-то кинулся к ней. Голоса – испуганные, обрывистые. Один из старших мужчин осторожно поднял её, на руках отнёс в дальнюю комнату, где пахло лавандой и мёдом. Там она пролежала без сознания три дня. Эти воспоминания всплывали яркими короткими обрывками: её поили, меняли повязки, кто-то из детей – чаще всего девочка лет восьми – сидели у её постели, перебирая пряди волос. Бормотали молитвы.

Я не чувствовала собственного тела, но в груди стоял ком. Воспоминание было слишком живым. Слишком болезненным.

Мама была в чужом доме. Среди чужих детей.

В доме, где рос Каэл.

А потом… потом пришёл второй фрагмент.

Женщина уже сидела на постели, опираясь на стену, её лицо было бледным, но в голосе звучала сталь. Запах целебного варева тонкой плёнкой висел в воздухе. С ней говорили взрослые – женщина с усталым лицом и крепкий мужчина в потёртом камзоле. Их руки были загрубевшими от работы, в глазах – тревога и участие.

Я понимала, что это еще одно воспоминание Каэла. Потому что чувствовала – чувствовала, как мальчишка, притаившийся за занавеской, жадно вглядывался в происходящее. Улавливала его эмоции – неподдельное любопытство и что-то похожее на симпатию. Женщина, казавшаяся чужой, внушала доверие. Казалось, её хриплый голос наделял воздух спокойствием, даже несмотря на тревожную тему беседы.

– Мне нужно уходить, – говорила мама. – Они меня не отпустят. Я не могу ставить вас под удар. Моего мужа они убили. Я больше не допущу…

– Ты едва стоишь, Морелла, – перебил мужчина. – Останься до утра. Дети привязались к тебе. Аниэль так вообще… Останься.

Мама… Упорная, несмотря на раны и усталость. Ссутулившаяся, но не сломленная. Она покачала головой, пальцы сжимали ткань покрывала, словно искали в ней точку опоры.

– Рано или поздно они выследят. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Вы… вы спасли меня, я вам очень благодарна. Но я не могу остаться.

– Тогда хотя бы до рассвета, – устало отозвалась женщина. – Отдохни. Потом решим.

Мама закрыла глаза. Казалось, ей было больно даже дышать. Но кивнула.

– Хорошо. До утра.

Каэл, спрятавшийся за занавеской, невольно задержал дыхание. Он не понимал всего, что происходит, но чувствовал – это важный момент.

И вот – третье воспоминание. Самое страшное.

Огонь. Крик. Пепел.

Смрад палёного дерева смешивался с запахом чего-то страшного – крови, магии, смерти… Балка рухнула прямо перед ним, ловушкой, из которой не выбраться. Каэл лежал, придавленный, не в силах даже пошевелиться. Его грудь с трудом втягивала воздух, в горле стояла гарь. Глаза жгло – от дыма и ужаса.

Повсюду – пылающий дом, любимый, шумный, живой всего час назад. Теперь – ловушка из огня и хаоса. Тени скользили по коридорам. Люди в чёрных мантиях и масках – те самые, что я видела в кристалле. Лица скрыты, движения быстрые, резкие. Они что-то искали, шарили по комнатам, срывали покрывала, разбрасывали игрушки. В их жестах не было спешки – лишь сосредоточенность.

Они знали, зачем пришли.

Каэл не кричал. Он буквально онемел от ужаса. Даже на слёзы и то – сил не было. Он просто лежал и смотрел, сжав зубы. Каждый звук казался лишним, предательским. Каждое движение – опасным.

И вдруг, в пекле, в грохоте и ужасе, словно из другого мира, рядом с ним возникла она. Морелла. Её лицо покрывали сажевые разводы, в глазах читалась решимость. Она тяжело дышала, вытирая кровь с виска.

– Нашла, – выдохнула она. Встала на колени, склонившись к нему. – Я успела. Остальных я спрятала, – её голос был хриплым, почти сорванным, но удивительно спокойным. – Тебя я отправлю другим порталом, – её голос стал твёрже, несмотря на боль. – Он отведёт не к твоей семье, но ты выживешь. Я не смогу точно выстроить маршрут – сил осталось мало. Если ты будешь сильным, если не сломаешься, однажды ты их найдёшь. Ты должен. Понимаешь? Найдёшь – и воссоединишься с ними. Они будут ждать.

Магия вибрировала в воздухе. Я чувствовала это – даже не обладая ею. Словно сама реальность трещала под её пальцами. Ладонь мамы легла Каэлу на лоб, от неё шёл жар – живой, волнующий, дарящий надежду.

– Но… а ты? Ты ведь пойдешь со мной? – голос мальчика сорвался. Он вцепился в её одежду маленькими пальцами, так, будто мог удержать её рядом одной своей слабой хваткой.

Морелла улыбнулась. Это была печальная, измученная улыбка человека, у которого больше нет времени.

– Потом догоню. Обещаю, – она не умела врать. Каэл был умным ребёнком. Он всё понял.

Она развернулась, не выпуская его руки, начала чертить в воздухе символы. Свет портала уже рвался сквозь пепел, будто просвет в кошмаре.

– Ты со всем справишься. Когда-нибудь… если встретишь мою дочь… скажи ей, что я её люблю.

И в этот миг всё исчезло. Тьма. Свет. Жар. Воспоминание будто сорвалось с крючка.

Меня словно выдернули обратно в реальность, в кресло.

По щекам катились горячие слёзы.

Я позволила себе истерику. По-настоящему, без остатка. Пусть короткую, пусть на несколько минут – но с трясущимися руками, с рыданиями, с хрипами, с беспомощной злобой и горечью.

А потом – выдох. Глубокий вдох. И ещё один. Я заставила себя успокоиться.

Потому что кроме меня никто не разберётся. Никто не поймёт, что теперь с этим делать.

Мама… За ней гнались. Из-за её особой магии? Скорее всего. Культ убил отца, когда родители пытались скрыться. А она, вся в крови, в изнеможении, оказалась на пороге дома… Каэла. Моей маме помогли. Ей дали приют, согрели, выхаживали. И она, даже на последнем издыхании, даже выбившись из сил, пыталась защитить чужую семью, спасла их.

Каэлу повезло чуть меньше. Счастливого воссоединения с семьей, судя по текущим светским хроникам, не случилось: во всех статьях он значился сиротой. Значит… он рос в незнакомом месте, совсем один. Без семьи. Без поддержки.

А теперь – вот он. Богатый, могущественный, дергающий за ниточки и торговые пути, и гильдии. Даже представить сложно, через что он прошёл, чтобы стать таким. Как он карабкался вверх. Возможно, по головам. Но точно – по чужому презрению, по слепому стремлению к цели, которую он сам себе поставил.

Но так и не добился главного – его семьи. Мама ведь не врала. Она сказала, что спасла. Значит, они живы. Где-то. Возможно, в других городах, королевствах.

И вот что ужасало – он встретил меня. Дочь той самой женщины. Дочь той, из-за которой его счастливое и безоблачное детство так резко закончилось. В тех воспоминаниях в его сердце не было ни капли ненависти к Морелле.

Но это было давно, сейчас он уже взрослый мужчина, который чётко понимает причинно-следственные связи.

Есть ли хоть какая-то вероятность, что в его сердце не проснулась ненависть? Что Каэл не переложил вину на меня? Что не стал использовать меня, как инструмент отмщения?

Он стал жесток. Я ведь видела, как он убивал ту девушку. Кровь, кинжал, ритуал. Даже если это какой-то хитрый многоступенчатый план, он не может стоить невинной жизни.

А может?.. Может, была какая-то уловка?

Я не знала.

Я не понимала.

Но если в маленьком Каэле, в воспоминания которого я ворвалась, уже тогда полыхала животная ненависть к культу, то он бы не стал частью этого. Не добровольно. Не искренне.

Сознание начинало проясняться. По крайней мере, достаточно, чтобы в мысли вернулась привычная едкость. Мой верный сарказм – как дешёвый бальзам после смертельного ранения: бесполезен, но привычен.

Я уселась, поджав ноги, уставившись в пустоту, будто бы собираясь сыграть партию в «угадай, где ты допустила ошибку».

Я перебирала в памяти сцены – наши разговоры, прогулку в саду, ужин, и, конечно, падение в озеро. Тогда я чуть не захлебнулась и была уверена, что это Каэл решил меня сбросить, чтобы развлечься. Потом – засомневалась, что Драйвен вообще к этому причастен. А теперь… теперь, после всего увиденного, я впервые задумалась, что Тео, возможно, не был так уж далёк от истины. Это действительно могла быть проверка.

Если бы я унаследовала хоть кроху маминой магии… если бы во мне были портальные чары – я бы смогла. Я бы могла выстроить путь. Каэл бы не искал семью вслепую, он бы не страдал так отчаянно. Если бы… Но нет.

Во мне нет ни капли магии. Ни одной искры. Не отзывалась даже самая простая диагностическая формула. Я была пустышкой. Бездарной, бесполезной. Возможно, самой бесполезной из всех, кого он мог бы встретить.

Впервые в жизни я по-настоящему ненавидела себя. Не за то, что была упрямой, не за то, что спорила с бабушкой, не за то, что когда-то позволила Каэлу подойти слишком близко. Нет. А за то, что не могла сделать того, что действительно имело значение.

Портал к его семье. К тем, кто, возможно, ждал. Я была дочерью женщины, которая погубила их. И потом спасла. Я была наследницей магии, которой… не существовало.

Потрясающе.

Я вдруг почувствовала себя слабой. Не в поэтическом, метафоричном смысле, нет – в самом буквальном, физическом. Будто по мне прошёлся табун диких лошадей, а потом кто-то заботливо вернулся и припечатал плугом по голове. Путешествие по чужим воспоминаниям оказалось не просто изматывающим – оно выжгло изнутри.

Я тяжело поднялась с кресла, нащупала рукой звонок и позвала служанку. Когда та появилась в дверях с лицом, полным сочувствия – или, может, с выражением человека, который только что слышал истерику своей госпожи и теперь не знает, вызывать лекаря или священника – я устало махнула:

– Завари мне сон-траву, пожалуйста. Желательно ведро.

Служанка кивнула и исчезла так быстро, будто я только что пригрозила сварить её в той самой траве. Бабушка в своё время буквально вышколила прислугу: они были не болтливы, всегда послушны и на удивление заботливы.

Я медленно двинулась в свои покои, по дороге расшнуровывая платье. Бросив короткий взгляд в ростовое зеркало по пути, пришла к выводу, что выгляжу как девушка, которая пережила три восстания и больше не желает участвовать ни в одном. Волосы распускать не стала – сил не хватило. А вот лицо умыла ледяной водой – чтобы остатки разума не покинули меня окончательно.

На свежую голову я, возможно, тоже не найду ответов, но хотя бы перестану считать себя персонажем из трагедии.

Я забралась в кровать, натянула одеяло до подбородка и приготовилась к главному испытанию дня – бессоннице, с которой и сон-трава могла не помочь.

Но попытаться заснуть стоило.