Глава 1. Объявление

Соседи считают, что в моем доме живет привидение… Но я тут уже 274 года и не видел ничего странного.

Анекдот

— Стася! Стася! — кто-то просто надрывается, пытаясь связаться со мной.

Бессонная ночь, третья подряд, всё-таки одержала надо мной блестящую победу. Уложила на обе лопатки. И теперь я не могу поднять голову с подушки, причем лежать мне неудобно: я уткнулась в нее носом. Трудно дышать, но сил повернуть голову и облегчить свое состояние тоже нет. Никаких.

— Стася! — к крикам добавляется дверной звонок.

Поскольку дышать ушами я не умею, а они не могут вынести этот звон, нахожу в себе силы освободить расплющенный нос. Голова поворачивается в сторону двери. Но это спасает мое дыхание, но не спасает ситуацию.

— Стася! — к звонку добавляется настойчивый стук в дверь.

С закрытыми глазами героически сползаю с кровати на прикроватный коврик — искусственную шкуру белого медведя. Не могу нащупать тапки. Трачу на их поиски пару минут.

— Стася! — мне кажется, что я слышу дополнительные звуки, похожие на попытку вскрыть мой замок.

Вспоминаю упражнение для поднятия бодрости. Делаю «раскрытые ножницы» из больших и указательных пальцев обеих рук и активно тру ими между ушными раковинами. И только потом открываю глаза.

— Стася! Я вызываю слесаря! — пытающиеся ко мне прорваться повышают громкость сразу на пару делений.

— Иду… — хрипло отзываюсь я и начинаю кашлять.

Получается тихо и невнятно. Так, словно именно в этот момент меня душит не любитель, а профессионал.

Я действительно начинаю движение к двери, шлепая босыми ногами по дубовому паркету.

— Стася! Ты там вообще жива?

Голос удается идентифицировать. Это Софья Павловна. Старшая по дому. Она была старшей еще в те времена, когда я не родилась. А мне целых двадцать четыре с половиной.

В прихожей полумрак: тускло горят бра по бокам зеркала. Я, видимо, ночью забыла их выключить. В зеркале в пол отражаюсь я — и вид мой меня чрезвычайно огорчает. Волосы растрепались, халат помялся, лицо тоже.

— Стася! У меня сейчас будет инфаркт! — истерит Софья Павловна. — Всё! Мне плохо!

— Открываю! — и открываю, с большим трудом отодвигая старый засов и поворачивая механизм замка.

— О господи боже мой! — увидев меня, восклицает старая женщина.

— Можно и так… Но лучше боже мой только по праздникам, — вяло откликаюсь я, — в будни просто Станислава.

— Она еще шутит! — Софья Павловна всплескивает руками и складывает их на своей большой груди. — У меня сердце чуть не остановилось!

— Я… уснула, — честно говорю я. — Зато почти закончила работу…

— Она сведет тебя в могилу! — убежденно пророчит женщина, заставляя меня отступать назад, и проходит в мою квартиру.

— Да… пожалуйста… — с опозданием иронизирую я, вздыхая.

Мне кажется, что я спала всего пару часов — так болит голова, и путаются мысли.

— Прилегла ненадолго, — устало объясняю я. — Срок сдачи диплома руководителю через две недели, а у меня описательная часть не готова, только практическая. Зато полностью.

— Это подождет! — Софья Павловна продвигается внутрь квартиры, как атомный крейсер, нагло и отважно, не опасаясь препятствий.

Хотя ей есть, чего опасаться. Она женщина крупных форм. Настолько крупных, что героиня картины Кустодиева «Купчиха за чаем» непременно должна всплакнуть от зависти. Но Софья Павловна, несмотря на внушительную комплекцию, ловко лавирует между диваном, креслами и столом в моей большой комнате.

— Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали… — вспоминается мне некстати.

То, что некстати, я понимаю по взгляду соседки. Получается, я не подумала, а выдала известную скороговорку вслух.

Пока я размышляю, извиняться мне или нет, Софья Павловна тоже делает выбор. Она прикидывает, войдет ли в кресло, — и, от греха подальше, выбирает диван. Я сажусь напротив нее во второе кресло и поджимаю под себя босые ноги. Потом запоздало вспоминаю правила этикета и спускаю ноги на пол. Для того, чтобы лучше соображать, даже трясу головой.

— У нас в доме жила одна студентка. Давно, — начинает женщина, с сочувствием глядя на меня. — Тоже всё училась и училась. День и ночь над учебниками сидела. И что?

— И что? — я уже соображаю лучше, и мне очень любопытно.

— А то! — Софья Павловна торжествует, так нравится ей информация, которую она выдает мне. — Диплом написала, защитила и ку-ку!

— Уехала? — туплю я.

— С ума сошла! — радуется Софья Павловна. — Пришла домой после вручения, порезала диплом на мелкие кусочки и… поджарила! На подсолнечном масле! Посолила, поперчила — и поджарила!

Крупные, слегка навыкате, карие глаза старшей по дому сверкают, как будто подсвечены изнутри, и похожи на глаза какой-нибудь провидицы. Я понимаю намек: буду столько сил и времени тратить на учебу — и ку-ку…

— Обещаю диплом не жарить, а обмыть всем двором! — клянусь я, поднимаясь, и предлагаю. — Вам тоже чашечку кофе?

— Нет. Спасибо, — отказывается Софья Павловна. — У нас с тобой нет времени кофеек распивать! Надо собираться! И побыстрее!

— Как скажете, — не спорю я, но иду на кухню и, соблюдая привычный утренний ритуал, варю себе в турке кофе с щепоткой сахара и соли.

Возвращаюсь к гостье. Она ерзает на диване, если к ее размерам можно подобрать слово «ерзать». Опять задумываюсь… Слон, бегемот… могут ерзать? «Слон ерзал в вольере» — составляю я предложение и прихожу к выводу — нельзя…

— Плохо выглядишь, — твердо констатирует Софья Павловна.

— Бывает… — философствую я, делая первый глоток. — Вы бы столько не поспали, а потом так мало поспали…

— А нам надо, чтобы ты выглядела хорошо! — заявляет соседка. — И срочно! Прямо сейчас!

После глотка кофе у меня просыпается аппетит. Сильный, настойчивый. Поэтому, вспомнив о палке копченой колбасы в холодильнике, я пропускаю логичный вопрос о том, кто такие «мы» и сразу спрашиваю:

— А что случилось?

— Ничего нового! — Софья Павловна смотрит на меня укоризненно, даже враждебно. — Как можно забыть?!

— Я помню… — действительно вспоминаю я. — Просто мало спала и много работала…

— Вот! — женщина поднимает вверх пухлый указательный палец. — За это время, пока ты, Стася, спала и работала, дела наши стали еще хуже.

Совершенно придя в себя после второго и третьего глотка, я снова иду на кухню, теперь за колбасой. Нет времени делать бутерброды, некого стесняться, по словам Софьи Павловны, она мне попу вытирала. Я этого факта не помню — приходится верить на слово и ей, и моим родителям.

Возвращаюсь с палкой салями, откусываю кусочек и запиваю кофе. Запах кофе смешивается с запахом копчености, и желто-оранжевая вязаная кофта соседки приходит в движение. Сначала между двумя полными грудями неожиданно и нелогично появляется третья. Потом она исчезает.

Далее в вороте кофты я вижу большеглазую голову собаки Софьи Павловны, знаменитой на все четыре подъезда нашего четырехэтажного дома. Это маленькая собачка породы «пражский крысарик» по кличке Леонард. Ни размеры, ни повадки крысарика этому имени совершенно не соответствуют. Но на сокращенное Лео он ни за что не отзывается.

— Леонард почуял колбасу! — ласково говорит Софья Павловна, поглаживая любимца за ухом.

— Будешь? — спрашиваю я собаку, щедрым жестом протягивая в его сторону надкусанную палку колбасы.

Леонард морщится и громко чихает.

— Ему нельзя! — категорически отказывается хозяйка, обращаясь ко мне.

— Будь здоров, Леонард! — заботливая реплика в сторону пса.

— Что случилось? — настойчиво повторяю вопрос, жуя колбасу. — Вы разбудили меня для чего?

— Как будто у нас есть проблема, тяжелее и сложнее главной! — упрекает меня Софья Павловна. — Последняя надежда на тебя, Стася!

— Мы все уже перепробовали… — грустно откликаюсь я на пафос соседки. — Вы придумали что-то еще? Говорите, Софья Павловна, я пока плохо соображаю, но очень постараюсь вас понять.

— Тебе сегодня надо успеть сделать два важных дела! — объявляет Софья Павловна. — Уже восемь утра, а тебе надо сначала в архив, потом на прием в высокий кабинет.

— Восемь утра! Значит, я почти верно сосчитала: я спала всего три часа. Поэтому и голова болит… — бормочу я, завидуя Леонарду, который, выбравшись из-под кофты хозяйки, лежит на ее коленях и, кажется, спит.

— Позавтракала? — бодро спрашивает настойчивая женщина. — Собирайся!

— Куда? — не понимаю я.

— Ты меня вообще слушаешь? — возмущается она. — Сначала в архив, потом на прием! Наш последний план, кажется, может сработать!

— Какой архив? — по-прежнему не понимаю я.

— Областной! — Софья Павловна удивляется моей несообразительности. — Начинай собираться, а я тебе изложу наш план.

Послушно встаю с кресла, отправляюсь в ванную комнату умыться. Резко останавливаюсь.

— Софья Павловна! Какой архив? Какой прием? Сегодня воскресенье!

Софья Павловна смотрит на меня взглядом врача, уставшего от общения с сумасшедшими пациентами и искренне сожалеющего о выборе специализации психиатра.

— Стасечка! — громко восклицает она и будит Леонарда, тот коротко гавкает, делает на ее коленях два круга и снова ложится.

— Стасечка… — шепчет Софья Павловна. — Голубушка моя, сегодня понедельник. Воскресенье было вчера.

Я не люблю сюрпризы и розыгрыши. Что значит понедельник? Как после субботы может наступить понедельник? Ответ прост — никак!

Разворачиваюсь и иду в кабинет. Дергаю мышку компьютера — бужу экран. Так… Да… Действительно — понедельник. То есть я спала не три часа, а двадцать семь, поскольку легла в пять утра воскресенья.

Снова передвигаюсь в ванную комнату, шепчу по пути Софье Павловне:

— Я под холодный душ. Не могу прийти в себя.

— Хорошо… — ее ответный шепот. — Я зайду через полчаса. У нас каждая минута на счету.

Ровно через полчаса старшая по дому возвращается. Она одобрительно оглядывает мой деловой костюм, темно-серый в серебристую полосочку, кремовую блузку с узким воротом и перламутровыми пуговицами и аккуратный пучок волос, собранных на затылке.

— Прекрасно! — резюмирует она. — Строго и мило! И для архива, и для встречи!

Указываю соседке на диван, сама снова сажусь в кресло.

— Софья Павловна, пожалуйста, все по порядку. Зачем архив? Зачем прием? Какой план?

Соседка широко улыбается и рассказывает:

— Пока ты спала, мы трижды заседали. И моего Илюшу осенило! Нам нужна информация! Подробная! Уникальная! Наша ставка — год постройки нашего дома. Но мы ее никак не обыгрываем. Просто кричим на всех углах «1887 год!» — и всё! Про магазины, кондитерский, шляпный, аптеку… Это, ты сама за два года поняла, никого не волнует. Две комиссии — и ничего! Ничего!

Да. Дом, за сохранение которого мы боремся два года с огромной и богатой строительной компанией, отметил свое 138-летие. Но ни одна комиссия не признает его архитектурным памятником или историческим наследием хотя бы города, не говоря об области или стране. Всё потому, что дом перестраивался за это время основательно, существенно изменил свою планировку. В нем не жил ни один революционер, ученый, писатель, ни один мало-мальски интересный для министерства культуры человек.

В нем живут семьи, большинство из которых обязаны этому дому своей вековой семейной историей. Но чиновников, журналистов и общественность эта сентиментальная подоплека не убеждает. Нам настойчиво предлагают квартиры в новых домах.

Но мы, его жители, категорически не согласны.

Во-первых, после последнего капитального ремонта наш дом бодрячком, с новыми трубами, новой электропроводкой и новой крышей.

Во-вторых, равноценную площадь город жильцам дать не может. Например, моя трехкомнатная квартира имеет чудовищную площадь, несопоставимую с метражом современных трехкомнатных квартир, имеющихся у города и у застройщика для обмена. Кстати, моя квартира — часть большой семикомнатной квартиры купца Корнилова. Остальные четыре комнаты — квартира семьи Филипповых. Это Софья Павловна, старшая по дому, провизор на пенсии. Ее муж, Илья Львович, бывший портной областного театра драмы. Их взрослые дети — дочь Елизавета тридцати лет, не замужем, и сын Кирилл сорока лет, неженат.

В-третьих, дом находится в центре города. Рядом городская администрация, торговые центры, две гимназии, четыре детских сада, большой парк, Именно на парк выходят окна фасада. Застройщик предлагает нам новый микрорайон на окраине города.

До принятия решения построить на месте нашего дома элитную многоэтажку, квартиры в нашем доме, благодаря площади, высоте потолков и архитектуре, по стоимости были сопоставимы с московскими.

И главное… Наш дом — это наша любовь, наша судьба, член нашей семьи. Он пережил две революции, три войны, пять капитальных ремонтов. По заключению экспертной комиссии, заказанной и оплаченной жильцами, при хорошем уходе простоит еще сто лет. Мог бы простоять…

Но… решение принято. Дом будут сносить — и построят новый человейник для большего количества людей.

Мы боремся. Но мы уже проиграли. Месяц остался до насильственного выселения по суду, который мы тоже проиграли.

— Племянница Вороновых работает в архиве. Она записала тебя сегодня на десять часов утра. Ты должна найти еще какую-то ценную информацию об истории нашего дома, которая позволила бы настоять на третьей комиссии, которая признает наш дом историческим наследием, — говорит Софья Павловна.

— А сама племянница не может поискать информацию на своем рабочем месте? — удивляюсь я.

— Она работает в буфете, — отвечает соседка. — Боится чего-то не понять. У нее и соответствующего образования нет.

— У меня тоже нет, — сопротивляюсь я. — Я не историк и не лингвист. Я графический дизайнер.

— Мы в курсе! — отмахивается Софья Павловна. — Кто хвастался на поминках у Зои Ивановны, что овладел скорочтением и по объему долговременной памяти обогнал отца?

— Я… — сознаюсь я. — И я не хвасталась вовсе, а рассказала в тему…

— Да не важно! — машет руками Софья Павловна. — Главное, еще раз попытаться. Мы же искали в альманахах, справочниках, энциклопедиях, А Илья предложил поискать в обычных газетах! Тут в новостях рассказывали, как жители одного городка смогли доказать, что через их город Император Николай Первый не просто проезжал, а остановку сделал и в трактире чаю откушал!

— И что? — не понимаю я опять, потому что, как оказалось, не не выспалась, а переспала.

Пока я размышляю над двусмысленностью последнего слова, Софья Павловна продолжает:

— Как что?! Сам Император Всея Руси откушал чаю! На дом сразу табличку охранную повесили! Скоро на первом этаже музей сделают!

— Ага… — начинаю понимать я. — Нам нужен факт, который даст возможность возобновить наши претензии!

— Именно! — радуется старшая по дому. — Скажи, какой молодец мой Илюша!

— Молодец, — охотно соглашаюсь я. — Про архив поняла. А про прием? Он при чем?

— А при том, что спонсор буфета в областном архиве… — Софья Павловна загадочно улыбается, но я не отгадываю эту загадку. — … наш застройщик!

Я убеждаюсь — логика не мое…

— Тьфу ты! — ругается Софья Павловна. — Племянница Вороновых записала тебя на прием к генеральному директору строительной компании, потому что у него сегодня прием граждан и потому что в их главном офисе тоже есть буфет!

Софья Павловна смеется, потирая руки.

— Вот скажи, разве она не молодец?!

— И она молодец, — кивком подтверждаю я. — Может, она меня на педикюр запишет? Всё нет времени записаться…

— Смешно, — хмуро реагирует Софья Павловна.

— От меня совершенно ускользает буфетная логика, — искренне признаюсь я соседке. — Допустим, в архиве я нашла информацию о том, что некая сиятельная особа покупала шляпку в нашем доме, или какой-нибудь бравый генерал войны 1812 года заказывал в кондитерской торт. Нам ничего это не даст! Разве что Император Всея Руси Николай Первый и тут откушал чаю…

— У тебя есть другие предложения за… тридцать дней до выселения? — сердится Софья Львовна.

— Нет, — коротко отвечаю я.

— Мы тебя старались не беспокоить, — продолжает давить на мою совесть соседка. — Знаем, что занята. Знаем, что диплом магистра защищать готовишься. Ты же в нашем комитете по защите дома состоишь! Ты же сама придумала его создать!

— Хорошо, — сдаюсь я. — Что мне делать на приеме у генерального директора? Он не будет меня слушать! Мы же с вами были у него уже трижды! И вдвоем, и всем комитетом.

Я вспомнила этого занятого пожилого приятного мужчину, который сначала смотрел на нас с вниманием и сожалением, потом с ужасом и досадой.

— Не он такие вопросы решает, — настаиваю я. — Очень не хочется выглядеть глупой в глазах умного человека, который все равно не поможет. Есть решение суда, это высшая инстанция.

— Будешь давить на совесть в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, — серьезно советует Софья Павловна. — Может, отсрочки помогут добиться… А мы тем временем будем готовить новое письмо в министерство культуры. У нас есть человек, который его сразу в приемную министра отнесет!

— Что? В министерстве тоже есть буфет этого спонсора? — поражаюсь я.

На этот раз Софья Павловна смеется вместе со мной.

— Прошу надеть перчатки и прикасаться к архивным документам только в них, — монотонно, словно голосом искусственного интеллекта, говорит пожилой работник архива. — Вот две подшивки. Это те газеты, что еще не оцифрованы. Это частные газеты с объявлениями. Как вы просили.

— Спасибо, — по-деловому киваю я. — Я все поняла.

Тороплюсь. Прием у застройщика через четыре часа.

— Если нужна электронная копия — четыреста рублей, — равнодушно продолжает мужчина, — если черно-белая ксерокопия — сто двадцать рублей.

— Хорошо, — снова киваю я.

— Если цветная ксерокопия — двести пятьдесят рублей, — невозмутимо продолжает он и успевает добавить до того, как я успеваю кивнуть. — Если надо ламинировать — пятьсот рублей.

Пауза. Киваю. Работник выходит, у дверей оборачивается, глаза его подозрительно суживаются:

— В зале работают камеры. Их восемь.

— Благодарю, — киваю я.

«Нужен писецъ. Молодой, трезвый, с хорошимъ почеркомъ. Безъ рекомендацiи не являться. Обращаться въ контору газеты «Губернский вестник»

У Кирилла, сына Софьи Павловны, почерк удивительной красоты. Жаль, что объявление запоздало на сто лет.

«19-ти лѣтняя образованная барышня ищетъ мужа-миллiионера, предпочтительно пожилого. Почтамтъ. До востребованiя»

Губа не дура.

«Спѣшите выслать фотографическую карточку. 1 августа смѣшаю всѣ получанныя карточки, изъ нихъ выну три, изъ коихъ выберу жену. Мнѣ 30 лѣт, не уродъ, бѣлокурый, на частной службѣ, получаю 1200 руб., не пью. Желательно не старше 28 лѣтъ»

Мне подходит… Хотя… уже восемнадцатое августа…

«Мои дѣти теперь уже не знаютъ, что такое золотуха и экзема, а также и я не имѣю на лицѣ ни одного прыщика, и только потому, что постоянно умываемся мыломъ на рыбьемъ жиру Леопольда Столкинда, с успѣхомъ замѣняющее и туалетное мыло, какъ своимъ ароматомъ, так и обильной пѣной. Продажа везде по 30к. и 50к.»

О! У меня появляется теория заговора: наш Леопольд — праправнук того Леопольда!

Далее я знакомлюсь с «Вѣрным лѣченiем тучности» за три рубля пятьдесят копеек, но в статье нет состава средства.

Проходит час. Способ, придуманный милейшим Ильей Львовичем, уже не кажется оригинальным, а главное, эффективным.

Я хохочу в голос, когда натыкаюсь на объявление-некролог:

«Съ великимъ прискорбiемъ извещаемъ родныъх и знакомыхъ, что 31 мая сего 1909 года Михаилъ Васильевичъ Нахимовъ тихо… оказался именинникомъ. Выносъ и раскупорка бутылокъ состоятся ровно въ 12 часовъ дня по адрѣсу улица Екатѣрiнiнскыя, домъ номѣръ 2»

Работник архива буквально бегом возвращается в зал и так строго смотрит на меня, словно я веселюсь у гроба покойного.

— Простите… — шепчу я, покраснев.

Стоп! Екатерининская, дом номер два! Это наш адрес. О! Нахимовы из второго подъезда вполне себе могут быть потомками этого шутника. Но что это нам дает? Да ничего!

Через три часа я сдаюсь. Выбираю несколько страниц для черно-белой ксерокопии, чтобы повеселиться в компании, читая самые оригинальные для современного человека газетные объявления. Разорюсь: листовку «Долой Женщинъ» распечатаю в цветном формате и ламинирую. Подарю своему отцу на восьмое марта.

Работнику архива я категорически не нравлюсь, впрочем, как и он мне. Когда я почти готова остановиться, на глаза попадается еще одно объявление с моим адресом:

«Порядочный прiзракъ снiмѣтъ жилье въ домѣ номѣръ два по улицѣ Екатѣрiнiнскыя. На срокъ до года. Срочно. Порядокъ и тишину гарантируетъ. Оплата впѣрѣдъ золотомъ. Просьба другихъ адрѣсовъ не прѣдлагать. Связь черѣзъ Почтамтъ. Ячейка 2323».

Вот это да! Это покруче, чем листовка «Долой Женщинъ»… И опять же ничего не дает… Кроме улыбки.

Хотя… Стоп! Вот оно!

Трѣтiй мѣсяцъ домъ номѣръ два на Екатѣрiнiнской является мѣсто паломнiчества и сбора зѣвакъ и любопытствующихъ. Объявлѣнiя о поискѣ жилья, написанное якобъ прiзракомъ, будоражитъ умъ и души православныхъ житѣлѣй нашаго города. Житѣли дома просятъ помощи у градоначальнiка и полицiи, зыявляютъ, что жизнь въ домѣ стала нѣвыносимой. Жѣлающiя встрѣтиться съ прiзракомъ прѣвратили домъ въ проходное мѣсто. Нѣкоторые нѣдобросовѣстные житѣли обогащаются, распускыя слухи о томъ, что видѣли прiзрака. И водятъ въ свои квартиръ на экскурсiю, продавыя билѣтъ. Губѣрнаторъ проситъ горожанъ соблюдать спокойствiя и не вѣрiть мошеннiкамъ. Из столицъ къ намъ Ѣдѣтъ комиссiя съ провѣркой. Люди, побойтѣсь бога!

Третий месяц дом номер два на Екатерининской является место паломничества и сбора зевак и любопытствующих. Объявление о поиске жилья, написанное якобы призраком, будоражит умы и души православных жителей нашего города. Жители дома просят помощи у градоначальника и полиции, заявляют, что жизнь в доме стала невыносимой. Желающие встретиться с призраком превратили дом в проходное место. Некоторые недобросовестные жители обогащаются, распуская слухи о том, что видели призрака. И водят в свои квартиры на экскурсию, продавая билеты. Губернатор просит горожан соблюдать спокойствие и не верить мошенникам. Из столицы к нам едет комиссия с проверкой. Люди, побойтесь бога!

Вот это удача! У меня от радости и надежды потеют руки в перчатках.

Еще через полчаса, получив электронную копию газеты, я выбегаю из архива.