Глава 2. Новый план

Кому нужны призраки,

когда я и сам могу медленно ходить по своему дому,

рыдая и вопя?

Анекдот

Приемная генерального директора компании-застройщика на двадцать четвертом этаже одного из трех зданий нового делового центра. Скоростной лифт, по моим ощущениям, едет очень медленно. Но я успеваю за пять минут до назначенного времени.

Знакомая по предыдущим приемам, возрастная первая помощница господина Ростова Петра Петровича, приятная женщина лет шестидесяти с фиолетовой сединой в коротких седых волосах, смотрит на меня, запыхавшуюся, с опаской.

— Здравствуйте! — выдыхаю я, без приглашения садясь на один из стульев в большой приемной.

— Здравствуйте, — женщина смотрит в папку на своем столе, — Станислава Александровна…

— Я не опоздала! — воинственно заявляю я.

— Да…да… — растерянно соглашается она. — Вы пришли вовремя, но…

— Но? — с возмущением смотрю на нее. — Но? Только не говорите мне, что господина Ростова нет.

Помощница кашляет как-то искусственно, не по-настоящему, словно прячется за этот кашель.

— Петр Петрович вынужден был уехать по срочному личному делу, — наконец говорит она и почти со страхом смотрит на меня.

Мне причины этого страха совершенно не понятны. Неужели мое предупреждение о том, что отказ в помощи навлечет проклятие на род Петра Петровича до седьмого колена, высказанное в последний мой приход, так ее огорчил? Это была просто элегантная шутка для поддержания разговора при прощании. Этакий способ мотивации, который все равно не сработал.

— Но он скоро вернется? Так? — с угрозой в голосе спрашиваю я. — Я же его здесь дождусь?

Женщина встает со своего места и с опаской подходит ко мне, на всякий случай останавливается чуть поодаль.

— Давайте запишем вас на прием через две недели, — предлагает она с огромной надеждой в голосе.

— Понятно… — мне действительно всё понятно. — Что ж… Решено! Буду ждать его здесь! Я могу прилечь вот на тот диванчик.

— Какой диванчик? — теряется она.

Я показываю на небольшой офисный диван в дальнем углу ее же кабинета.

— У вас плед есть?

— Плед? — женщина поражена. — Какой плед?

— Желательно теплый, я мерзлявая, — доходчиво объясняю я и направляюсь к дивану, удивляясь тому, как бестолкова явно опытная помощница.

Она молча смотрит, как я сажусь, снимаю туфли, потом ложусь и с наслаждением вытягиваю ноги, уставшие от высоких каблуков. Длины дивана на мой рост не хватает, поэтому кладу ноги на подлокотник.

Помощница переступает с ноги на ногу, потом бормочет:

— Ужас какой! Что делать-то?

Она возвращается за свой стол, трясущимися руками перебирает бумаги, потом поднимает трубку стационарного телефона и шепотом кому-то что-то говорит. Наверняка звонит в укрытие гендиректору. А если в полицию?

Честно говоря, у самой от страха трясутся поджилки, но я решаю совершить этот малый подвиг ради нашего общего блага — спасения дома.

Демонстративно отворачиваюсь лицом к стене и делаю вид, что сплю. За спиной время от времени раздается тяжелый вздох.

Над диваном висит огромная фотография в серебряной рамке. На ней ночной город. Наш город. И мой дом. Фото сделано в черно-белом формате и кажется волшебно красивым. Да… Это знак мне. Я всё делаю правильно.

— Удобно? — очень приятный мужской голос отвлекает меня от раздумий.

Таким голосом читают аудиокниги лучшие из лучших актеров озвучки.

— Да, вполне, Петр Петрович, — дружелюбно отвечаю я, оборачиваясь.

Это не Петр Петрович. Это высокий мужчина в графитово-сером костюме, белой рубашке и черном галстуке. Приятность голоса не добавляет ему ответного дружелюбия. Его темные, почти черные глаза смотрят на меня неприязненно, контрастно тембру голоса.

Мужчина оборачивается к помощнице генерального директора и вопросительно на нее смотрит.

— Станислава Александровна… — с готовностью подсказывает та.

Элегантные мужские брови приподнимаются в легком удивлении.

— Станислава? — переспрашивает он таким тоном, словно уверен, что имя ненастоящее и именно меня так звать точно не могут.

Я гордо сажусь, с достоинством вставляю ноги в туфли и резко, но грациозно встаю с дивана. Не удержавшись на высоких каблуках, шатаюсь. Он совершает движение ко мне, даже протягивает руки, чтобы подхватить, удержать за талию и не дать плюхнуться на диван. Но… в последний момент передумывает и, небрежно улыбнувшись, не подхватывает.

Закон всемирного тяготения не на моей стороне. А жаль… Я плюхаюсь на кожаный диван, размахивая руками, напрасно цепляющимися за воздух. Плюхаюсь некрасиво и достаточно громко, по-клоунски, совершенно унизительно для моего самолюбия. Прямая юбка задирается до самой ватерлинии, открывая ноги на всю их немаленькую длину.

Охаем мы с помощницей одновременно. Она — от испуга, я — от стыда. Он же снова небрежно улыбается. Именно небрежно, словно делает одолжение, о котором его долго и навязчиво просили.

— Антон Дмитриевич! — дрожащим от волнения голосом говорит помощница, судорожно поправляя фиолетово-седую челку. — Вот! Она!

Мужчина, названный Антоном Дмитриевичем, внимательно и заинтересованно смотрит на мои ноги. Одернуть юбку не получается — для этого надо либо встать, либо хотя бы приподняться. Не имея возможности совершить ни то, ни другое, дерзко смотрю прямо в темные, как южная ночь, глаза. И тоже улыбаюсь. Я не делаю одолжение — я дарю царский подарок.

Помощница генерального директора стоит сбоку и с нескрываемым ужасом смотрит на нас, время от времени оглядываясь по сторонам. На лице трусливое ожидание, такое выражение, словно буквально через пару секунд здесь, в ее маленьком кабинете, начнется рукопашная. А она заранее ищет место, куда будет прятаться.

Наконец, несколько раз пройдя взглядом сверху вниз и снизу вверх по моим оголенным ногам, Антон Дмитриевич, милостиво вздохнув, протягивает мне руку.

Трачу время на подбор устрашающего выражения лица для помощницы и равнодушного для него, потом опираюсь на свои руки и встаю самостоятельно, держа спину прямой. Узкая деловая юбка почему-то не расправляется, а продолжает притворяться мини. Еле удерживаю себя от желания быстро ее одернуть. Действую наоборот, медленно, не торопясь, поправляю юбку, вытягивая ее до первоначальной длины. Разглаживающими движениями привожу в полный порядок весь костюм. Проверяю наличие пуговиц на высоком вороте. Потом приглаживаю волосы.

— Вы от Петра Петровича? — высокомерно спрашиваю я, интонацией давая понять, что от солидного и благородного Петра Петровича такого «посыльного» быть не может.

Он некоторое время молчит, потом достаточно вежливо отвечает:

— Я от самого себя. Антон Дмитриевич Погодин. Деловой партнер господина Ростова Петра Петровича.

— Станислава Александровна Корнилова, — церемонно говорю я, умерив степень высокомерия. — Записана на прием. Удивлена бестактности Петра Петровича.

— В чем же проявляется эта бестактность? — мужчина усмехается, теперь глядя на меня с любопытством. Любопытством юнната, рассматривающего нечаянно помятую бабочку. И выбросить жалко, и в коллекцию уже не подойдет — бракованная.

Это бесит. Но беситься нельзя. Если партнер, то надо заставить его выслушать меня. Хотя… Этот экземпляр вряд ли способен к пониманию и, тем более, к сочувствию. Мне нужен кто-то деликатнее и… доверчивее.

— Он меня боится и от меня прячется, — доверительно сообщаю я, оглядываясь на помощницу. — Вот она может подтвердить.

— Не. неправда! — заикаясь, возражает она. — Не могу подтвердить…

— Я могу вам помочь? Чем же? — наконец, звучит тот вопрос, который мне нужен.

— Не знаю, но очень надеюсь, — твердо говорю я, кроме надежды у нас ничего не осталось.

— Я готов вас выслушать, — Антон Дмитриевич задумывается над чем-то и строго предупреждает. — Но принимать решения за господина Ростова я не могу.

— Я должна понимать, в чем суть вашего партнерства с Ростовым, — по-деловому, гордясь собой, говорю я.

— Скажем так… Я один из инвесторов многих его проектов, — опять эта небрежная улыбка. — А вы?

— Я… народ, — отвечаю я. — Вернее, представитель народа, чьи права ущемляются реализацией одного из проектов, которым руководит Ростов и который, возможно, спонсируете вы.

Вот даже наверняка спонсирует именно он.

— Даже так? — он не скрывает искреннего удивления. — Ущемляются права? И вы пришли за них бороться? Сюда?

— Я пришла для делового разговора, — объясняю я, понимая, как это выглядит.

— Могу предложить для такого разговора только свою персону, — он разводит руками. — Петра Петровича, действительно, нет в офисе.

— Пройдете в кабинет Петра Петровича? — радостно отпускает напряжение помощница.

— Нет, — быстро отказывается он. — В малую переговорную. Два кофе, пожалуйста, Римма Раисовна.

— Я не пью кофе днем, — заносчиво говорю я, добавив своему взгляду щепотку пренебрежения.

— Обе чашки для меня, — насмешливо отвечает он, жестом предлагая мне выйти из приемной в коридор.

Стараясь не потерять вид и дух деловой и опытной в переговорах женщины, я иду за ним по коридору. Он открывает для меня одну из многочисленных дверей и пропускает вперед. Мы в комнате с длинным столом, десятком стульев и огромным экраном. Все здесь серо-бежевое, настраивающее на работу.

Снова жестом приглашая меня сесть, куда мне захочется, Антон Дмитриевич сам садится во главе длинного стола. Я же сажусь сбоку, через пару стульев.

Он молчит, никак не помогая мне начать. А я и представить себе не могу, как же это сделать.

— Понимаете, — набравшись решимости, все-таки вступаю я, — наш дом номер два по улице Екатерининской надо сохранить для истории города, а возможно, и страны.

— Не уверен, — быстро отвечает он, сразу показывая, что в курсе дела. — Дом сносить можно, и он будет снесен. Все решения приняты, все документы в порядке. Слышал, вы не подали на обжалование.

В кабинет, осторожно ступая, входит Римма Раисовна и ставит перед Антоном Дмитриевичем две чашки горячего кофе. Аромат великолепен. Мысленно сглатываю слюнку зависти.

— У нас тогда не было новых аргументов, теперь они появились, — твердо говорю я, хотя сама не верю в то, что говорю.

— Подавайте на пересмотр в суд высшей инстанции, — равнодушно советует он и берет первую чашку, медленно, с удовольствием пьет горячий кофе, потом добавляет. — Остыньте уже. Да. Дом старый. Я внимательно изучил все документы. Но он столько раз перестраивался, что потерял свою ценность. В нем ничего от того дома, каким он был при рождении, не осталось уже. Вы же лучше меня это знаете.

— Кое-что осталось, — нервно кусая губы, снова возражаю я.

— И что же? — холодно, но вежливо спрашивает Антон Дмитриевич, берясь за вторую чашку.

Его темные глаза смотрят на меня с хорошо распознаваемым унижающим сочувствием. Я протягиваю ему флешку.

— Вот. Здесь документы из архива, — говорю я и с примирительной интонацией прошу. — Посмотрите, пожалуйста, я… мы считаем, что на этом оригинальном историческом основании можно сохранить дом и… даже как-то использовать его особенность для реализации… некоторых культурных программ.

— Красивая, но пуста фраза, — снисходительно вздыхает он, но вставляет флешку в компьютер, тут же на огромном экране появляется ее содержимое.

— Пропустите про писца и брачные объявления, читайте два последних документа, — говорю я, не сумев скрыть нервозности.

В течение минут трех в кабинете стоит тишина. Слышно только мое взволнованное и его спокойное дыхание. Наконец, он отрывает взгляд от экрана и прямо спрашивает:

— Вы в своем уме?

— Естественно, — нетерпеливо отвечаю я, но говорить дальше он мне не дает.

— Вы вообще понимаете, где вы и чем сейчас занимаетесь? — в голосе Антона Дмитриевича появляется… почти гнев. — Это розыгрыш такой? Вы снимаете скрытой камерой? А потом выложите на юмористическом канале?

— Конечно, нет! — сержусь я, раздражаясь от такой глупости, пришедшей ему в голову. — Не торопитесь с выводами. Я же не утверждаю, что это правда. Я про объявление призрака. Но история о последствиях прекрасна! Достойна художественного фильма! Ведь это правда!

— Поправьте меня, если я начну бредить, — Антон Дмитриевич разочарованно смотрит на меня, словно я его подвела в важном деле, ради которого и уговорила объединиться. — Горстка сумасшедших жителей нашего города, верящих в существование призраков, сто лет назад атаковала жильцов вашего дома. Самые пронырливые жильцы занялись мошенничеством и неплохо заработали на обмане. Я ничего не путаю?

— Ничего не путаете…

— И на этом дурацком основании, опираясь на исторический анекдот, вы хотите отменить снос дома и строительство жилого комплекса? — молодой мужчина смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением. — Простите, вы дур… простите… ненормальная?

Вскакиваю со стула. У меня даже руки трясутся от желания ударить его по холеному красивому лицу.

— Как вы смеете! Вы… Вы…

Пока я подбираю самое обидное обзывательство, чтобы не отзеркалить безобидного «дурака», он уже успокаивается и даже, расслабившись, откидывается на спинку стула. Демонстрирует свое интеллектуальное превосходство.

— Вы… жестокий и равнодушный человек! Даже ретроград!

— Переживу, — спокойно реагирует он на мои слова. — А вы могли бы не прикрывать свои… мошеннические цели интересной, не спорю, историей. Рассказывайте ее своим детям и внукам. Больше никому вы ее не впарите.

— Впарите? Мошеннические? — оглядываюсь в поисках тяжелого предмета, стул поднять успею, но опустить на голову… вряд ли…

— Конечно, — от его расслабленности больше нет и следа.

Он встает и, подойдя совсем близко, больно хватает меня за локоть, заставляя встать.

— Отправляйтесь на выход, пока я не пригласил охрану для вашего торжественного сопровождения! Вцепились в свои огромные и дорогие квартиры — это по-человечески понятно, но так сходить с ума…

— Зовите свою охрану! — отчаянно сопротивляюсь я. — Только дайте мне возможность встретиться в другими инвесторами и Петром Петровичем!

— Вы хотите прослыть городской сумасшедшей? — он изображает искреннее недоумение. — Вам это зачем? Мечтаете остаток жизни провести даже не в своем горячо любимом доме, не в новой квартире, предложенной взамен, а в дурке? Вы же молодая, красивая, почти нормальная…

— Идите к черту! — грубо огрызаюсь я.

— А я все думаю, почему Петр Петрович вас всех избегает… Это ж клиника!

Антон Дмитриевич успешно дотаскивает меня до лифта. Он больше и сильнее. Даже шпильки, успешно помогая тормозить, остановить его не могут.

— Отпустите! — агрессивно дергаюсь я, как собака на привязи.

— И не подумаю! — холодно отвечает он, усиливая хватку. — Провожу вас качественно, представлю охране здания. Чтобы…

— Чтобы я не смогла вернуться? — горько смеюсь я, обессилев.

Из этой хватки не вырваться.

— Именно! — подтверждает он. — Умница! Проблески разума…

В лифте едем молча. Оба тяжело дышим. Вошедшая в лифт через пару этажей женщина сначала радостно здоровается с Антоном Дмитриевичем, потом подозрительно смотрит на нас обоих, явно подозревая нас в чем-то крайне пикантном. То, что я права, тут же подтверждается ее словами, обращенными к мужчине:

— Если что… Антон Дмитриевич… в лифте есть камеры…

— В курсе! — резко отвечает он, потом спохватывается и более мягко говорит. — Этой женщине плохо. Помогаю.

— Плохо? — не верит она и иронизирует. — Может, скорую вызвать?

— Хорошая мысль, — язвит он, глядя мне в глаза.

— Себе вызовите! — хамлю я ему и улыбаюсь ей, намеренно показывая зубы.

Она испуганно отшатывается.

На первом этаже Антон Дмитриевич подзывает начальника охраны, грузного мужчину с лицом и фигурой борца-вольника.

— Запомнить. Не пускать.

Начальник охраны послушно кивает и говорит мне достаточно вежливо:

— До свидания, гражданочка. Надеюсь, не увидимся.

У самой двери оборачиваюсь к Антону Дмитриевичу с такими же словами:

— Надеюсь, не увидимся!

— Буду усердно молиться, — охотно подтверждает он. — Даже свечку поставлю. Уговорю Петра Петровича пригласить батюшку и осветить этаж. И лифт. Вы в туалет случайно не ходили? Впрочем, не важно. Осветим и его!

— Ну? — Софья Павловна бросается ко мне. — Получилось?

Во внутреннем дворе дома три десятка человек. Окружили кого-то, не вижу, кого. Все одновременно поворачивают ко мне полные надежды взгляды.

— Частично… — уклончиво отвечаю я, устало со всеми поздоровавшись.

— Как это? — не понимает Илья Львович.

Муж Софьи Павловны является полной ее противоположностью, но только внешней. Он невысокий, даже щуплый. Но живут они душа в душу много лет, и это не сарказм. Даже мои родители, люди спокойные и удивительно уравновешенные, на моей памяти и ссорились, и ругались много раз при мне и при моей младшей сестре Виктории. Ссор Филипповых никто не видел, не слышал.

— Факт интересный нашла, — радую я домовую общественность. — Но никого этим фактом пока не заинтересовала.

— А как прием? — волнуясь, уточняет Софья Павловна.

— Генеральный прячется. На встречу не пришел, — правдиво отвечаю я.

О встрече с Антоном Дмитриевичем рассказывать не буду. Забываю его раз и навсегда. И имя его, и внешность его, и голос его. Много чести, чтобы даже упоминать. Тем более, он нам не помощник, а как раз наоборот.

— Что-то случилось еще? — спрашиваю я, заглядывая за спины соседей.

— Пойдем к нам, расскажу… — шепчет Софья Павловна и тянет меня в сторону нашего подъезда.

В большой квартире Филипповых очень уютно. Илья Львович усаживает меня за кухонный стол и насильно наливает тарелку наваристых щей.

— С грибами, ты любишь, Стася! Вот сметанка. Я взбил, клади, не стесняйся!

— Спасибо! — тепло благодарю я и с удовольствием съедаю все до капли. — Ну, очень вкусно!

Пока я ем, Филипповы сидят рядом и с родительским удовольствие смотрят на меня.

— Скоро твои вернутся, — напоминает Софья Павловна. — Соскучилась?

— Соскучилась, — улыбаюсь я, облизывая ложку. — По родителям, не по Вике.

— Это само собой! — подмигивает мне Илья Львович. — Даже у Софочки терпения не хватает, а она его эталон!

Моя младшая сестра Виктория, сейчас путешествующая с родителями, человек, с которым общаться не может никто, кроме нашей матери. Даже отец предпочитает обходиться дежурными фразами и этикетными шаблонами. Уверена: на смертном одре самым счастливым днем в моей жизни будет признан мною же день разъезда с родителями и сестрой. Заметьте, не день моего рождения, не день рождения моих детей (если будут), не день знакомства с любовью всей моей жизни (если случится)… Даже если в лотерею я выиграю несколько миллионов, этот день померкнет по сравнению с тем днем.

Раньше мы всей семьей жили в той квартире, где сейчас живу я одна. Вообще-то Корниловы живут в этом доме с года его основания. Первым Корниловым был владелец шляпного магазина «Мадемуазель» на первом этаже. Этот Корнилов — прямой предок моего отца, Корнилова Александра Андреевича.

Потом, после того, как я гордо ушла жить к Филипповым после ссоры с сестрой, папа принял решение разъехаться или разменяться.

И о чудо! Семья Геловани из третьего подъезда переехала в Москву ради сына, артиста балета, подающего большие надежды. Свою квартиру они продали моим родителям. Софья Павловна, подруга детства и юности бабушки грузина-балеро, даже смогла договориться о выплате полной суммы не сразу и не целиком, а в рассрочку на три года.

Поэтому с двадцати лет я живу одна — и счастлива! Семейные обеды по воскресеньям, общие походы в театр, дни рождения и новый год вместе — справедливая плата за отсутствие в моей жизни моей сестры.

— Так что случилось? — напоминаю я. — Вокруг кого все стояли во дворе?

— Вокруг Ниночки из первого подъезда, — сокрушается Софья Павловна. — Бедняжка! И она попалась!

— Мошенники? — с ужасом догадываюсь я. — Так как же она повелась-то!

Телефонные мошенники, имеющие информацию о том, что дом сносится, начали выходить на наших жильцов и разводить их на покупку квартир. И уже несколько семей, принявших решение переехать не в предложенные квартиры, а в самостоятельно подобранные и купленные, попались на удочку. Но все пока без серьезных потерь. Вовремя опомнились.

— Представляешь! — Софья Павловна ставит передо мной тарелку с пюре и котлетой. — Она им деньги перечислила! Огромные!

— Она им, а не они ей? — поражаюсь я, со стоном удовольствия приступая к воздушному пюре, а уж за ее котлеты еще в детстве я могла душу продать (никто не покупал).

— Убедили, дурочку, что при переводе накоплений на их счет, накинут бонусные проценты, — Илья Львович разводит худые руками. — И квартиру не купили, и накопления украли!

— И сколько? — приступая к котлете, со страхом спрашиваю я.

— Полтора миллиона… — почему-то шепотом говорит Софья Павловна.

— Ничего себе! — присвистываю я и тут же извиняюсь за свист в доме. — Действительно, бедняжка…

Ниночке чуть за сорок. Она мать-одиночка с двумя дочерьми школьного возраста. Много лет не тратила алименты от отца детей — копила на их будущее образование. Докопилась!

— Что же ты нашла! Не терпится узнать! — Илья Львович наливает всем нам по чашке чая и ставит на стол вазу с шоколадными конфетами.

Бегу в прихожую за своей сумочкой и уже на полдороги чертыхаюсь. Вот черт!

— Что? — беспокоится Софья Павловна.

— Что? — вторит ей муж.

— Гав! — подтверждает вопрос Леонард, вылезший из-под дивана.

Я останавливаюсь, не дойдя до цели.

— Я забыла флешку в офисе…

— Как это? — удивляется Софья Павловна. — Встречи же не было?

— Встречи с Петром Петровичем не было, — от досады кусаю нижнюю губу. — Но я попыталась объяснить новую ситуацию одному из инвесторов застройщика.

— И как? — интересуется Илья Львович.

— Очень нехороший человек… — подбираю я три слова для краткой характеристики ненавистного мне Погодина Антона Дмитриевича.

— Гав! — подтверждает мое мнение Леонард.

— У меня на телефоне есть фотография, — вспоминаю я. — Когда я заказала цветную печать листовки «Долой женщин!» и ее ламинирование, да еще кучу электронных копий оплатила, работник архива расслабился от радости, я тихонечко все-таки сделала фото.

Мы переходим в гостиную Филипповых. В ней стоит предмет всеобщего восхищения — мощный дубовый буфет, реально оставшийся в этой квартире от первого ее владельца. Филипповым за него один коллекционер предлагал сумму, сопоставимую со стоимостью нового автомобиля. Они отказались — и позже оказалось, что он их обманул — антикварный буфет стоит еще дороже.

Сначала я зачитываю моим соседям объявление от якобы призрака. Они улыбаются. Потом заметку журналиста в городской газете.

Филипповы сидят рядышком на диване и внимательно слушают. Ни смеха, ни улыбок.

— Это же просто замечательно! — отмирает Илья Львович. — Какая чудесная, какая милая история! И просто уникальная!

Он вскакивает с дивана и начинает ходить по комнате туда-сюда.

— Да! — подхватываю я. — У меня есть идея: можно придумать музей призрака. Не интерактивное современное развлечение для детей, хотя музей с опциями должен быть. И не комнату страха. А настоящий музей. Например, всё о призраках в музыке, живописи, фольклоре, литературе, истории. Городские легенды. И не только нашего города!

— Вот какая же ты умница, Стася! — восхищается Софья Павловна, глядя на меня влюбленными глазами. — Прекрасная идея!

— Это нам с вами так кажется, — вздыхаю я. — А инвестор был в шоке… Правда до этой части своего рассказа я не дошла…

— Лиза! Кирюша! — громогласно зовет Софья Павловна.

Из глубин квартиры Филипповых в гостиную приходят дочь и сын. Елизавета — точная копия отца — невысокая, хрупкая, и в словах, и в движениях деликатная. Кирилл — точная копия матери — высокий, крупный, шумный.

Для Лизы и Кирилла я всё рассказываю заново.

— Слушайте! — в глазах Лизы настоящий азарт. — А вот бы еще выяснить, чей это вообще призрак!

Наступает тишина. Мы все смотрим на нее удивленно.

— В каком смысле? — спрашивает Кирилл сестру.

— В прямом, — отвечает Лиза. — Призрак, если я правильно понимаю, это неприкаянная душа умершего человека. Вот мне, например, очень интересно, какого.

— Лиза, — Кирилл смеется и обнимает ее, рядом с братом она кажется Дюймовочкой. — Ты же понимаешь, что объявление в газете — шутка или попытка заработать на сенсации?

— Это ваши домыслы, — отмахивается Лиза. — Вы же не проверяли!

— А как это проверить? — спрашивает дочь Илья Львович. — Ты же не думаешь, что призраки существуют?

— Я пока не про призрака. Я про остальное. Надо продолжать искать информацию, — отвечает Лиза. — Не может быть, чтобы о таком удивительном событии написала только одна газета. Тем более уже есть информация о приезде какой-то там комиссии из столицы.

— Права ты, Лизонька, права… — задумывается Илья Львович. — И жители дома должны были с родней и знакомыми делиться этой историей. И в семьях у кого-то она должна была сохраниться. Надо опрос сделать.

— Кстати! — Софья Павловна на секунду замирает и закатывает глаза, задумавшись. — Кирилл! Антресоли!

Сын понимает мать без дополнительных объяснений. Кирилл уходит в дальнюю комнату и возвращается с большой коробкой.

— Вот! — Софья Павловна открывает коробку и начинает в ней рыться.

— Точно! Умница, Сонечка! — хвалит жену Илья Львович. — Старые письма купца Пасечника!

Твоего прапрадеда!

— После революции и гражданской войны, — говорит Софья Павловна, — когда во все квартиры в доме велено было подселить нуждающихся, семикомнатную квартиру купца Корнилова превратили в жилье для четырех семей. Моих родных после потери дома во время пожара разместили в двух комнатах, потому что у них было пятеро детей. Елисею, хозяину квартиры, сыну владельца магазина шляпок, Стася, только одна комната досталась. Самого владельца, его отца, в России уже не было — он эмигрировал во Францию.

Я киваю. Эта часть истории моей семьи мне прекрасно известна.

— Так вот, — продолжает Софья Павловна. — У сына Корнилова жена умерла в 1918 году от тифа, остался годовалый сын, твой прапрадед, Стася. В остальные комнаты поселили две семьи работников ткацкой фабрики.

Снова киваю. Мне всё это известно.

— Мой предок, купец Пасечник, вел дневник! — торжественно объявляет нам Софья Львовна. — Он хранится у меня до сих пор. Надо его внимательно прочесть. Я несколько раз начинала, еще студенткой была незамужней, да столько же раз и бросала. Почерк у купца отвратительный был. Кроме этого, что только на этот дневник не проливали! Некоторые страницы надо профессионалам на расшифровку отдавать.

— Вы думаете, в этих дневниках есть что-то про призрака? — догадываюсь я.

— Не может не быть! — убежденно восклицает Софья Павловна. — Дом Пасечника стоял прямо напротив. Сгорел при отходе белых из города. Дотла. Но долгие годы до этого дом моего предка всеми окнами смотрел на этот дом!

— А Елисей Корнилов вообще до революции работал в городской газете! — напоминает Софья Павловна. — У вас, я знаю, старых бумаг осталось очень много.

— Да, — подтверждаю я. — Мой папа их вообще-то даже как-то систематизировал, раскладывал, нумеровал.

— Вот и первый шаг! — радуется Илья Львович. — Ты разберешь свой архив — мы разберем наш!

Я с умилением и уважением смотрю на своих добрых друзей. Но я должна быть честна.

— Друзья мои, — вздыхаю я. — Что бы мы ни нашли, это не остановит ни городскую администрацию, давшую разрешение на строительство, ни застройщика. Для них всё это беллетристика, к большому нашему общему сожалению…

— Нам, конечно, сразу победы не добиться, — вступает в разговор Кирилл. — Но мы пока можем добиться приостановления разрушения дома и начала стройки.

— Как? — не понимаю я. — Я пыталась — над нами просто смеются.

— Через соцсети, частные трансляции, через интересные и оригинальные ролики, залитые в сеть, посты и репосты, — объясняет Кирилл. — Мы до этого всё по кабинетам высоким ходили да по судам. А надо пока волну поднять. Волну острого интереса.

— Кирюха прав, — поддерживает его Лиза. — У меня еще один вопрос. А в какой квартире призрак всё-таки снял жилье?

— Лиза! — улыбается Илья Львович. — Не пугай нас! Ни в какой! Это пронырливые жильцы специально сочиняли.

Лиза задумчиво улыбается:

— Как знать…

— А у нас есть информация о первоначальной архитектуре дома и всех его перестройках? — спрашивает Кирилл.

— Конечно! — отвечаю я. — Эти документы ответчики изначально предъявляли в суде. Это их главный козырь и аргумент: дом столько раз перестраивался, что потерял свое право быть памятником архитектуры. Первоначальный облик его так далек от современного, что суд даже не сомневался, отказывая нам.

— То есть схемы, рисунки, эскизы, фотографии дома снаружи и изнутри у нас есть? — терпеливо уточняет Кирилл и получает положительный ответ.

— Они мне нужны, — просит он мать. — Я отдам их приятелю, опытному архитектору. Он заведет их в программу, и мы с вами посмотрим, где, в каких квартирах и частях дома жильцы видели призрака. На основе полученной по дневнику, письмам, газетам информации.

— Это огромный объем! — восклицаю я, но настроение значительно улучшается. — Появилось много идей, все они кажутся вполне реальными для воплощения.

— Обратимся за помощью к самым активным, — Илья Львович тоже воспрял духом. — В комитете по защите дома вообще-то больше двадцати человек.

— И не забывайте еще о том, что у половины семей история проживания в доме не короче нашей, — улыбается Лиза. — У них в семейных архивах тоже что-то нужное может найтись.

— У меня есть еще одна идея, — делюсь я. — Она, конечно, бредовая, но, чем черт не шутит. Просто для успокоения совести…

Все Филипповы смотрят на меня внимательно.

— Ну, Стася, не страшнее же это моего предположения о существовании призрака на самом деле? — Лиза подбадривающе улыбается.

— Вообще-то из этой же тематической категории, — нервно смеюсь я и предлагаю. — Давайте напишем призраку!

Все Филипповы, даже Лиза, смотрят на меня глазами Антона Дмитриевича Погодина. Как он сказал? «Простите, вы дур… простите… ненормальная?»

— А куда напишем? — ласково, по-матерински спрашивает Софья Павловна, тайком переглядываясь с мужем.

— Гав! — поддерживает меня Леонард и запрыгивает на колени к Илье Львовичу.

— Он же назвал адрес. Почтамт. Ячейка 2323, - виновато улыбаюсь я.