Глава 50 · Какой ты злюка

Все, я точно довела Демьяна до ручки, но я ведь этого и хотела? Я же люблю экстрим и острые провокации, которые обращают моего мужа во взбешенного зверя. Это же так весело.

Но лучше так, чем если бы в молчании и равнодушном спокойствии доехали в лифте до первого этажа. Лучше пусть рычит на меня, сжимает мои тонкие запястья до боли и в черной ярости вглядывается в глаза.

Равнодушие хуже ненависти.

— Да откуда тебе знать, что я чувствую⁈

Конечно, взрослые, зрелые и адекватные люди дали бы полезный совет серьезно и без эмоций поговорить и обсудить семейные проблемы.

Ага, вот так просто взять и поговорить, но что-то мне подсказывает, что все эти говорильщики не проживали друг с другом двадцати пяти лет, не любили так и не теряли той связи, которая была у нас с Демьяном.

Потеряли и не заметили.

Как об этом можно поговорить спокойно? Как это можно обсудить сдержанно и с милыми улыбочками?

— Милый, я больше не люблю тебя и меня бесит, как ты дышишь.

— Да? Дорогая, я тебя услышал, но что ты предлагаешь мне. Перестать дышать?

— Именно.

Либо мы не те люди, которые умеют разговаривать. Не знаю, но совет «просто взять и поговорить» не для нас. Мы слишком сложные, противоречивые и злые на то, что потеряли контроль над нашими жизнями и браком, в котором мы долгие годы были уверены. В котором мы находили радость, утешение и безопасность.

Семья была нашим смыслом жизни, а теперь от нее — лишь острые осколки, которые нам не собрать и не склеить.

Наша любовь осталась в прошлом. Да и мы сами тоже остались в прошлом. Кто мы без привязанности друг к другу, любви, нежности и притяжения?

Мужчина и женщина. Уже не молодые, с морщинками, пусть редкой, но все же с сединой, и невыносимой тоской в глазах.

— Ну, так скажи, что ты чувствуешь, — шиплю я в лицо Демьяна.

Может, вот он шанс на поговорить и понять друг друга? Может, мы уже дошли до той точки кипения, за которой люди как раз таки садятся и беседуют о чувствах, об обманутых ожиданиях и о том, что надо вновь вспомнить, кто мы для самих себя, для наших детей и друг для друга.

Неужели Демьян готов заговорить?

Раскроет себя передо мной и покажет, что в его темном сердце горит черным пламенем?

Но он молчит, шумно выдыхает через ноздри и сжимает мои запястья.

— Говори, — не выдерживаю я. — Говори, сволочь такая…

— Я не против раннего инфаркта, — чеканит каждый слог четко и твердо, а черным взглядом будто пытается выжечь мне глаза.

Что-то в груди переворачивается от его злобного признания. Несколько раз. Мы продолжаем смотреть друг другу в глаза, и меня пробирает озноб.

Это страшно прийти к вот такому итогу отношений.

Милая, смешливая девчонка, которая очаровательно краснела и говорила тихо и мягко, превратилась в истеричную грымзу, которая желает мужу смерти.

Энергичный красавец с большими планами на жизнь стал мужиком, который ждет эту саму смерть, потому что планы на жизнь перестали быть такими великими, а достижения уже не радуют.

— Пусти, — шепотом прошу я, и Демьян повинуется моей испуганной просьбе, будто увидел в моих мыслях наши жуткие и пугающие образы.

Я опускаю взгляд и потираю запястья.

Нет, мало кто способен сесть и поговорить. Выйдет слишком долгий и болезненный разговор о том, что изменилось отражение в зеркале, что через годы брака потерялась цель жизни, что в первую очередь мы перестали понимать именно себя, свои желания и страхи перед будущим, которое серьезно укоротилось, что совершенно много ошибок, а их уже не исправить, а для новой жизни и серьезных изменений будто нет смысла.

Демьян вновь отворачивается. Опять поправляет галстук. То затягивает его, то ослабляет, а затем психует и нервно стягивает через голову, взъерошивая короткие волосы на затылке:

— Да твою ж мать!

Откидывает его в сторону, и я вспоминаю, что он по молодости терпеть не мог галстуки и называл их удавками, в которых он задыхается, а я говорила, что они ему очень идут, а затем с поцелуями завязывала под воротником рубашки красивый узел.

Он не любил галстуки, а я его приручила к ним, и сейчас в нем опять пробился дикий молодой Демьян, но что насчет моей молодой Дины?

Она бы с глубоким вдохом прильнула к широкой спине Демьяна, пропустила руки под его руками и обняла, прижав лицо к позвоночнику где-то между лопатками. И закрыла бы глаза со словами:

— Какой ты злюка, Дем. Опять рычишь.

Но я не могу дать волю молодой Дине, потому что нынешнюю Дину предали, обидели и унизили.

Молодая Дина даже подумать не могла, что ее Демьян посмеет наскочить на другую женщину, сказать, что я, долбанная истеричка, ему надоела, а потом взять силой на столе в столовой, в которой мы проводили семейные шумные ужины.

А сам Демьян мог подумать о том, что вот так поступит со своей малышкой?

У меня вздрагивают ресницы и с них срываются две слезы. Скатываются по щекам, будто две капли серной кислоты, и я прижимаю ладони к лицу.

Сесть и спокойно поговорить?

Это возможно лишь тогда, когда раны зажили, когда к собеседнику нет надрыва и когда ты со многим смирился, а иначе не будет никакого «спокойно», «зрело» и «без истерик».

— Не реви, — глухо отзывается Демьян, и в его голосе прорывается нотки напряжения. — Господи, Дина, сколько в тебе слез?

— Слушай, мужик, — раздается недовольный женский голос из динамика панели у кнопки вызова диспетчера, — ну, она явно не это хотела услышать. Ах да… Сохраняйте спокойствие и не паникуйте. Диспетчер зафиксировал вашу заявку о неисправности лифта.