Глава 59 · Что ты сделаешь?

— Ты ведь ему все рассказываешь, что я и как я, да? — спрашиваю я у Машки, которая флегматично размешивает в сотейнике густой сливочный соус. — И тебе не надо возвращаться в Лондон. Что-то ты задержалась.

Какие грубые вещи я говорю любимой дочери, но я не могу заткнуться. Демьяна нет рядом, и я срываюсь на другом любимом человеке.

Да, он ушел. Сейчас готовит документы на развод, а я под присмотром его людей занимаюсь своим здоровьем. Меня пасут, как овцу, и во всем этом безобразии участвует и моя дочь. Ходит со мной по врачам, следит за тем, как принимаю витаминичики, гормончики и отслеживает все мои приемы с людьми в белых халатах, а также взяла ответственность за мою оздоровительную диету.

И, вероятно, отчитывается перед отцом.

О любом моем чихе рассказывает, и он точно в курсе, что гормональный фон приходит в норму. Медленно, но верно.

И меня это бесит. Он был прав в том, что я много драматизировала и зря истерила с ужасными словами об аборте?

Кстати, через пару часов у меня ждут очередные пилюли. Радует только одно — вопрос о том, что меня надо положить на сохранение, не поднимался.

— Нет, мне не пора, — отвечает Маша. — И я имею право общаться с папой, пусть вы и решили разбежаться.

— А, может, тебе с ним пожить? Где он, кстати, обосновался?

Вот я совсем ничего не знаю о Демьяне. Где он живет, что у него происходит в жизни и нашел ли новую бабу для утешения?

Каждую ночь мне, козлина, снится. А я ему снюсь? В кошмарах?

Маша оглядывается и подозрительно прищуривается:

— Хочешь, чтобы я тебе все о папе рассказала?

— Нет! К черту его! Пусть даст развод и все! Мне больше ничего от него не надо, — фыркаю и сжимаю стакан с водой в руке.

— Обосновался в гостинице «Роял», — Маша вздыхает. — На пятнадцатом этаже. Окна выходят на город. Вид красивый, — отставляет сотейник и разворачивается ко мне, — но ему там не нравится. Он, конечно, мне об этом не говорил, но я вижу. Он же домашний.

— К чему это, что он домашний?

— Констатация факта, мам.

Я хмурюсь. Если Демьяну не нравится в гостинице, то мне сейчас не нравится быть в нашем доме. В нем стало совсем уж неуютно, будто с ним ушла последняя искорка домашнего уюта и тепла, что нелогично.

Это я была хранительницей очага, но, как оказалось, что и без мужчины дом может стать холодным, чужим и пустым.

Если я хранительница очага, то Демьян был хозяином дома, чье присутствие наполняло стены безопасностью, которое позволяло мне спокойно спать, а сейчас я ночами почти не сплю. Любой шорох, и я лежу с открытыми глазами часами в темноте.

— Пусть найдет себе новую домашнюю бабу.

— Ясно, все опять по кругу, — шагает к холодильнику, в котором сосредоточенно роется, — если ты хочешь услышать, что папе плохо без тебя, то да, — выглядывает из-за дверцы холодильника, — ему плохо.

— Заслужил.

Маша вздыхает и достает из холодильника брокколи. Смотрит на меня и медленно моргает:

— Но тебе тоже не хорошо.

— Мне замечательно.

— Ну да, — хмыкает и выхватывает нож из вертикальной стойки, — но у тебя хоть с сердцем все нормально… цыкает, — а у папы…

— Что у папы с сердцем⁈

Я аж вскакиваю. Отставляю стакан, и Маша самодовольно хмыкает. А я ей поверила, и у меня даже перед глазами нарисовалась четкая картинка, как Демьян открывает дверь своего номера и прижимает ладонь к груди. Кривится, задерживает дыхание и бледнеет.

— Да чтоб вас всех, — опускаюсь на стул и прячу лицо в холодных вспотевших ладонях.

Я скучаю. Злюсь, обижаюсь и скучаю. Скучаю даже по его рыку, что я его достала своими истериками.

— Нам просто надо все это пережить… перетерпеть… — тихо бубню себе под нос и понимаю, что когда уйдет обида, злость и ревность, то останется всепоглощающая тоска.

— Кстати, одна из администраторш пыталась с ним кокетничать.

Поднимаю взгляд, и задаю вопрос стальным голосом:

— Вот как?

И я аж вся напрягаюсь, будто готова сейчас кинуться в драку с администраторшей.

— Я пошутила, — Маша хмыкает, — ты бы видела себя сейчас.

— Несмешно.

— А я и не смеюсь.

— Прекрати меня провоцировать. Я все равно за развод.

— Ты взрослая тетя и сама знаешь, что для тебя лучше и что правильнее. Но знать и хотеть — это разные вещи. И хотеть однажды прорвется

— С меня хватит, — встаю из-за стола.

Да, я убегаю от дочери, которая говорит то, что подстегивает во мне желание кинуться к Демьяну, чтобы увидеть его, услышать хриплый голос и заглянуть в насмешливые глаза. Может быть, я опять на него накричала, но он бы был рядом. Злой и родной козел, без которого наша кровать для меня слишком большая и холодная.

Прихожу себя лишь в кабинете Демьяна, где стены все еще будто сохранили его запах, и понимаю, что сижу в кресле и держу у уха телефон. Идут гудки.

Я, похоже, в вспышке гнева решила позвонить Демьяну. Я должна сбросить звонок, но гудки обрываются хриплым обеспокоенным голосом:

— Что случилось, Дина?

— Почему должно что-то случиться? — зло интересуюсь я и сжимаю телефон так сильно, что у меня болят пальцы.

— Неужели я могу предположить, что ты звонишь, потому что соскучилась? — тембр у него невозмутимый, но я все равно улавливаю вибрацию надежды. — И что хотела услышать мой голос?

Закрываю глаза и честно выпаливаю с вызовом:

— А если так, то что? Что ты сделаешь?