Глава 61 · Не отпускай

— Как раз к ужину будет, — заявляет Маша, когда я делюсь с ней, что ее папа совсем охамел и возвращается.

Заливает кипяток в стеклянный заварочный чайник, в который она минуту назад засыпала зеленый чай.

— Я у одного психолога читала, что родители к пятидесяти становятся как подростки, — оборачивается на меня. — Ведь в этом есть правда.

И поспорить не могу, потому что я, правда, себя чувствую не взрослой теткой, которая имеет власть над своей жизнью, а глупой девчонкой, в груди у которой сердце вот-вот лопнет от паники.

Демьян возвращается.

Взрослая тетка не позволила бы этому случится, а девочка-подросток боится его и ждет. Ждет со вспотевшими руками и красными от смущения лицом.

— Мам…

Маша вздыхает и подходит ко мне, а затем мягко обнимает и кладет голову на плечо с тихим вздохом:

— Ты же его любишь и будешь любить вопреки.

— Но я должна…

— Да никому ты ничего не должна, — поглаживает меня по спине. — Жизнь-то одна. Хочешь развод? Разводись. Хочешь быть с отцом, то будь с ним.

— Я запуталась… Он меня обидел, но… без него еще хуже, чем было…

— Знаю, мам, — отстраняется и обхватывает мое лицо теплыми ладонями. Вглядывается в глаза. — Вы оба запутались, но по одному вам не выпутаться. Вы же долбанутые попугайчики-неразлучники.

После она осторожно вытирает мои слезы, слабо улыбнувшись, и вновь обнимает меня.

До нас доносится щелчок входной двери, и мое сердце замирает, а потом разгоняется с бешеной скоростью до автоматной очереди.

Но после щелчка я не слышу шагов. Демьян стоит на пороге нашего дома и ждет. Ждет меня.

Если я выйду к нему, то он вновь станет хозяином этого дома и моим мужем, с которым я спокойно смогу заснуть ночью.

Я хочу этого и боюсь до дрожи в пальцах.

— Мам, он тебя ждет, — Маша отступает в сторону, открывая путь к двери кухни.

— Я знаю, — сипло отвечаю я. — Но я боюсь.

— Мне пойти сказать, чтобы он ушел? — тихо и настороженно спрашивает.

Смогу ли я быть теперь с Демьяном?

В молодости у нас было все просто. Да, характер у него и тогда отличался агрессией, взрывоопасностью, но между нами не было предательства, а теперь есть.

Есть обида, сомнения, злость и страх, что все может повториться. Вдруг мы опять забудем, что любили и опять устанем друг от друга?

— Дина!

Долетает требовательный голос Демьяна, который решил призвать меня к себе, раз я медлю. От макушки до пять прокатывается волна мурашек, а после и меня обдает жаром.

И я иду на его зов, будто завороженная. Иду, потому что он мой мужчина, и это было будто бы предопределено самой вечностью еще до моего рождения.

Иду и даже не дышу.

Выдыхаю только тогда, когда утыкаюсь в мощную грудь и когда меня обнимают теплые сильные руки.

Демьян вместе со мной выдыхает, а затем также вместе со мной делает медленный глубокий вдох.

Его терпкий древесный парфюм проникает в каждую мою клеточку и растекается по венам сладкой негой и слабостью.

Мой мужчина дома, и из глаз вновь текут слезы, но мне за них нестыдно, потому что я чувствую: Демьян больше не боится их, в нем больше нет бессилия, а есть принятие меня вот такой.

Слезливой, слабой и громкой до визгов.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Я так ждал твоего звонка… ждал твоего голоса…

На высокой консоли на витиеватых ножках в углу у входной двери стоит пластиковая баночка маринованных креветок и горчичный соус.

— Я так виноват перед тобой, — прижимается щекой к моей макушке, — я потерял вместе с тобой себя. Я не хотел быть в настоящем, потому что все изменилось… мы изменились… Я не принимал нас другими, Дина… И я нас боялся, но сейчас не боюсь и хочу быть в настоящем и идти в будущее.

— А мне все еще страшно, — признаюсь я. — Страшно без тебя и с тобой.

— Я знаю, — тихо отвечает он, — поверить мне… что прыгнуть в пропасть и надеяться, что там внизу ждет мягкая перина.

Я крепко зажмуриваюсь, словно правда готовлюсь к смертельному прыжку.

— Когда ты потребовала уйти, — продолжает он еще тише, — наконец увидел тебя ту, которой ты стала, и почувствовал, как тебе больно рядом со мной. Я любил в тебе только любовь к себе, но избегал того, что тебе бывает сложно до отчаяния… Ты мне об этом говорила, кричала. Я не слышал, а стоило лишь прошептать, и ты меня оглушила, Дина.

Рубашка под моим лицом вся мокрая, но я не пытаюсь сдержать слезы. Пусть льются.

— Прыгни, Дина, — шепчет он, выпуская из себя то мужское отчаяние, с которым мужья признают свое поражение перед женщинами. Признают, что без их любви не существует мира. — Прыгай, Дина, с криками, проклятиями и истериками. Я по ним, честно признаться, соскучился.

И я прыгаю, ведь я, дура, люблю экстрим и риск. Потому что не хочу, чтобы Демьян уходил. Потому что хочу увидеть на его рука нашего третьего ребенка. Потому что хочу услышать из детской колыбельные в его сонном исполнении. Потому что хочу с ним ссориться и мириться. Потому что хочу именно на него кричать, а не на другого мужика.

— Ты меня в молодости спасла, — хрипло отзывается он, — спаси и сейчас. Кому я такой бешеный пес нужен? Именно я, а не вся эта денежная мишура?

— Я столько прогоняла тебя, но отпустить не смогла и не смогу, — делаю новый глубокий вдох.

— И не отпускай, — голос Демьяна вздрагивай. — Прыгай и не отпускай.